Смена
Шрифт:
Короче говоря, к нашему с ним первому знакомству-перекуру я уже была достаточно подкована, чтобы не особо вникать в байки из его биографии. Думала только: «Да-да-да, я всё это и так уже знаю, давай лучше меня спроси что-нибудь». Он спрашивал. Но как-то из вежливости. И затягивался, прищуриваясь, видимо, по старой привычке.
Холодок манил, но настоящий масштаб бедствия я поняла только вечером, когда увидела Антона на очередной вожатской пьянке. По устоявшейся традиции ночью после отбоя все те, кому посчастливилось перешагнуть 18-летний рубеж, шли в самое приличное на весь поселок кафе и страшно там бухали. Этого требовал стресс, неминуемый после 20 часов столкновений с разбитыми коленями, кознями, киданием козявок, конфликтами больших и маленьких самолюбий и прочих «Виолетт Виктна, скажите Пете, он задирается». Официально
Антон, он же Тоха, он же Антоха, он же Антонский, он же Тони, он же Антонио. Влюбил в себя всех на первой же за заезд встрече. Он ловко открывал вино большим пальцем, легко закидывал пьяных девок на плечо и разносил их по кроватям, подоткнув одеяла. Рассказывал анекдоты, чуть более тонкие, чем у нашего физрука Виктора Михалыча. Серьёзно разговаривал с колонкой «Алисой», нежно шептал помидору: «Иди сюда, малыш», а злому слепню орал: «Вали на хуй, сука. Испугался? Правильно, пшёл отсюда». На Антона была возложена большая надежда: что после увольнения предыдущего повара, обладавшего невероятной способностью замешивать в кастрюле хорошие продукты, а на выходе получать безвкусный клейстер, еда в лагере станет хотя бы немножко съедобной. И он пообещал, уверенно пообещал – так что сомневаться никому и в голову не пришло. В голову никому и не пришло вместе с тем поинтересоваться, а зачем он вообще сюда приехал, после всех Мишленов, медных труб гастрокритиков и тысячи приготовленных тар-таров с яйцами-пашот. Сам он не говорил. Отшучивался, компенсировал обаянием. И в обаянии этом, я чуяла, нет-нет да сквозили порой металлические авторитарные нотки, бывшие, очевидно, издержками поварской професии.
Вообще стоило ему только открыть рот, все затихали и смотрели восторженно. А казалось бы – три нехитрых аккорда, забитые руки, ленивый прищур и непропорциональное лицо с внимательными изучающими глазами. Я долго ходила перед ним туда-сюда, но примерно на середине вечеринки поняла, что в этом бою придется капитулировать, и потому оставила попытки обратить на себя внимание нарочито громким хихиканьем и лихой пьянцой. Принялась в одиночестве пить «отвёртку», замешанную Люськой. Люсина интерпретация соотношения 1:4 выглядела довольно фривольно – неудивительно, что она провалила экзамен по математике и пошла на журфак.
Из колонки играла Лариса Долина. Важней всего погода в доме, всё остальное суета. Я давилась содержимым обмякшего стакана, таким же поганым, как и моё настроение, и сидела в любимом углу «Акварели», откуда виднелась пригласительно горевшая синяя табличка. Поселок городского типа К., улица Аллея Роз, 97. Нет, это не адрес, это песня, в которую зашито всё самое лучшее, что может случиться с человеком: счастье найденного под матрасом письма, умывающий лицо теплый ветер, соль морского бриза и предчувствие огромного безрассудного приключения.
Я была искренне удивлена, когда Антон вытащил меня из болота пьяных фантазий и предложил прикончить совершенно случайно недопитую бутылку водки. Он так и сказал: «Давай выпьем, а потом посмотрим». Смотреть было, конечно, не на что, но так надо было сказать для порядка. Тогда я ответила: «Может, лучше хотя бы вина?», таким образом продемонстрировав Антону изысканность своих алкогольных аддицкий. Антон кивнул и, направляясь к бару, уточнил, люблю ли я шираз. Пришлось уверить его, что шираз я просто обожаю.
Не поверив и сама в собственные вялые возражения, что спать осталось совсем мало, я обещалась прийти ровно в два. И, еле дотерпев до пяти минут третьего, постучала в его номер, максимально лениво оперевшись на испещрённый отметинами дверной косяк. 1984, 1985, 1986 и так далее. Интересно, где сейчас этот родившийся на море человек?
Мы сидели на стульях друг напротив друга, потому что альтернатив не было. Из другой мебели в комнате стояла только кровать, но с первых минут подтверждать реноме распутной девки как-то не хотелось. Вино я не пила, только смачивала
Я как-то даже немножечко сошла с ума, когда мы наконец поцеловались. Целовался он классно, только зачем-то назвал мои брекеты “вставной челюстью”. В процессе нелепо и громко опрокинулась на пол калченогая табуретка с натюрмортами взрослой жизни: надкусанные яблоки, невесть откуда взявшаяся проволочная каряга пробки шампанского, гранёные стаканы из столовки, parlament carat (он всегда курил parlament carat). В комнате запахло – резко, сильно – разлитой водкой; но было уже всё равно.
Антон был первым в жизни мужчиной, с которым пафос томных объятий легко рифмовался тупым, но весёлым шуточкам. Например, когда он целовал мою грудь, царапая зубами соски, и спрашивал не больно ли, я отвечала, что говорить с набитым ртом невежливо. А он, памятуя о моих скромных журналистских амбициях, упоминал во время секса что-то про необходимость глубокого погружения в текст и остроту авторского языка. С тех пор мы и встречались ночами, где-то в 00:30, и шли к нему. Повара и медперсонал в «Чайке» считались полубогами и потому селились в отдельный корпус с одиночными комнатами. Стартовали у дуба в начале главной дороги лагеря. Это придумала я, типа аллюзия на Дубровского. Потом мы шли под шёпот гравия, не в такт, пошатываясь от усталости, но всё-таки шли и на всякий случай не держались за руки. На этом поэзия вечера заканчивалась. Мы обходили корпус с противоположной от вахтёра стороны, Антон без видимых усилий подсаживал меня на плечи и бросал в окно своего номера, говоря каждый раз одно и то же: «Хорошая жопа у вас, Виктория. Берегите-с!». Я возмущалась для образа, но, кажется, никогда не была такой счастливой.
С первого дня я решила, что никто не узнает про нашу связь, даже Люська. Сначала – от страха пресловутого «сглаза», потом – по инерции. Обычно я вылетала из номера Антона под занимавшийся рассвет и восторженный предутренний ор птиц, надеясь, что охранник так и спит с открытым беззубым ртом. Я прокрадывалась в комнату, чтобы не разбудить девчонок. А наутро в душевой ставила мороженое на то, что сегодня за завтраком будет уж точно не надоевшая манка, а блины с вареньем. Я проигрывала изредка, чтобы не вызывать подозрений. И мне это удавалось: девчонки поражались моей интуиции, покупали ванильный пломбир, звали ведьмой и доверяли мне действо сакральной значимости – гадание на четырёх вальтах.
Ехали цыгане
Это случилось в пятый, кажется, день. Для новеньких, может, и пятый. А для нас уже почти пятидесятый. Что ощущалось как семьсот тысяч триста пятьдесят восьмой. В общем, к тому моменту мы порядком заколебались. Не сколько от детей, сколько от того, что за последние два месяца забыли, как звучит тишина. В лагере всё время что-то звенело, тарахтело, шуршало, грохало. Мат рабочих, перекрикивающих агонизирующий перфоратор, визги малявок, рыдание сигнализации, не по годам женский хохот девиц, хлопотливое бормотание нянечек, бесконечные дёргания. И вопросы, вопросы, миллионы вопросов. От постоянного шума хотелось сбежать, спрятаться под подушкой, залезть в шкаф, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но казалось, что даже пойди утопись, всё равно услышишь: «Я упал, потерял, разбил, спасите, помогите, дайте, скажите, смотрите, послушайте».
И тогда Люся придумала гениальное.
– Слушай, а давай проведём випассану?
– Ты сдурела, да? Нас же посадят за оскорбление чувств верующих. Или там, не знаю, экстремизм.
– Да при чём тут верующие. Мы просто предложим им всем помолчать, денёк. С утра и до обеда.
– А почему випассана-то? Почему не просто молчанка? Типа ехали цыгане, кошку потеряли, кошка сдохла, всё такое.
– Ой, Ви. Ну, ты чего как из деревни. Потому же, почему уборщица называется специалистом по клинингу, а секс без обязательств – friends with benefits.