Смена
Шрифт:
Жена
Эту коварную поступь не спутаешь ни с чем другим. Тускнеющая палитра, ноты холода в ещё теплых ветрах и затихающие ребячьи голоса во дворе; будто кто-то легонько крутит тумблер громкости. Но это всё намёки, иносказания. Она уже идёт на встречу, будто бы просто в гости, с добрыми намерениями. Будто бы «да я просто спросить»; так, постою, покурю. И ей поверят, впустят; лишь потом заметят крадущуюся опасливо тень.
Но будет поздно.
Мы не успеем, никто не успеет, и она снова сделает с нами это; снова обманет как маленьких. Сто раз ведь проходили, и вот опять, на те же грабли. Каждый раз нежданно, каждый раз негаданно, но каждый год одно и тоже. То, чего начинаешь бояться еще в самом начале июня. То, чему пытаешься противостоять весь июль. То, из-за чего в тревожном ожидании проводишь весь август.
Осень убивает лето.
Убивает безжалостно,
Тепло, может, и посопротивляется нехотя, для порядка: подарит надежду в виде бабьего лета. Но это обманка, фикция, отложенная казнь. Потом то всё равно начнётся другая жизнь. Нескончаемый щедрый пир опустеет. Зелень, что бесстыже пёрла с самого начала мая из всех щелей и взламывала асфальт, сгниёт. Крапива не потянет за свободную брючину, не ужалит в уязвимое, не заставит выругаться солёным словцом. В голосах людей зазвучит металл: их жизнями снова начнут управлять органайзеры, списки, данные обещания и прочее высокопродуктивнее бездушие. Лестничный пролёт, который летом даётся легко, в три секунды, через ступеньку, а то и просто стремительно по перилам, станет унизительным испытанием: тело обрастёт новым жиром, слоями одежды, капустно; а под шапкой будет потно зудеть. Табло расписания трамвая будет врать, что нужный 26-ой придёт через 3 минуты, и эта тройка будет оставаться недвижимой, долго, бесконечно долго, пока мимо один за одним проползут 57-ой и N1. Сапожки прохудятся, захлюпают, заставят спрятать под диван все в разводах колготы. Придётся лезть на антресоль за зонтом, сушилками для обуви, шарфом, варежками – то есть, одной, конечно же, варежкой. Они не дадутся в руки сразу, до них надо будет прыгать, прыгать, прыгать. Они посыпятся как снег на голову. И снег на голову тоже посыпется. Улицы забьёт дорожью: они вспомнят про кислую изморось, чавкающую жирную грязь, беззвучно осевший туман. Время тоже потечёт иначе. Это летом минуты летят без оглядки на мировые часы. Иногда они несогласованно увеличивают ход до скорости х100, что и не понимаешь вовсе: это сейчас было или не было? А иногда, спасибо за это, милостиво останавливаются: замирают, наполняют мир застывшей негой. Но теперь они будут размеренными, монотонными, тягучими, невозможными. Небо погаснет, из него будет лить; всегда, каждый день, безостановочно. Но это даже хорошо, если в субботу или в воскресенье – идеальное алиби для затворничества и сна длиною в целый выходной. Лишь иногда поползёт по обеденной скатерти солнце, но солнце это будет – холодное и злое.
Это лето не будет исключением, осень его тоже убьёт; оно закончится, как и всё остальное. Так я успокаивала себя, пытаясь прийти в чувство после обнаруженных мною родственных связей Антона. К малопродуктивной меланхолии располагали обстоятельства: укрывшая лагерь тишина впервые за долгие недели давала волю рефлексии.
Дети держались на удивление хорошо: девчонки делали пассы руками и передавали другу-другу свёрнутые в трубочки записки, над которыми без конца хихикали. Парни кидали мяч в кольцо; также как и всегда, только без ора и мата. Люся бдела старательно – как когда-то на випассанах бдели за ней. Уже в Москве, спустя время, она расскажет мне, что подговорила старших из нашего отряда соблюсти молчание в ответ на обещание не конфисковывать их сигареты. Видимо, концепция честного ретрита через аскезу в Люсином мире просто не имела шанса прижиться.
Я попросила прикрыть меня и пошла на море; на камешек – кажется, единственное у воды место, откуда не виднелась огромная вывеска «Чайка», украденная из вида торчащей утюгом скалой. На пляже было пусто: видимо, нависшие над посёлком пузатые тучи и метеосводка стращали туристов. За исключением двух дамочек в возрасте сорока: их подъетая целлюлитом плоть отдыхала прямо на песке, без зонтиков. Мне бы такую безмятежность, подумала я, вытаскивая телефон.
Да, в вопросах сталкерства равных мне не было, нет и не будет. Даже не спорьте. Будет с моей стороны голословным не посвятить вам в такую историю. Однажды на концерте Земфиры (своём первом в жизни концерте!), я влюбилась в парня, стоявшего рядом со мной. Высоченный, total black, но носу – круглые очки как у Сарта, рядом – компания их трёх девиц, заметно от него млеющих.
Открыв шоколадку и Facebook, я занялась своим любимым занятием – тщательным разглядыванием чужой жизни. Жена Антона, как оказалось, родилась в удобном для подсчёта и весьма далёком от нынешней даты 1980 году. Это, увы, не компенсировало того, какой роскошной она выглядела: тонкая барышня с мундштуком и хрупкой нервной системой (так во всяком случае казалось). Ей совершенно не шла профессия кондитера, ассоциировавшаяся в моём стереотипном сознании с кем-то румяномордым, предельно простым. Жена Антона была иного теста: неземной, точёной, прозрачной. Какие тут бисквиты с маслом, уму не постежиму.
Я изучала её фотографии разных лет, времён года и локаций, про себя удивляясь милым приметам времени. Третий айфон, селфипалка, Лана Дель Рэй в Будапеште, пениборд, акриловые ногти и “главное “да!” в моей жизни. Я перебирала фотографии ряд за рядом – не дай Бог лайкнуть. И всё думала. Она умнее. Красивее. Изящнее. Интереснее. Лучше во всём. В постели-то уж наверняка. Как там это любят мужики? Тигрица, львица, хищница (свои тогдашние компетенции я оценивала примерно на уровень “суслик» или “капибара»)..
Я знала, что изнаночный шов жизни зачастую выглядит куда уродливей и издерганней нарядной вышивки напоказ. Знала, что делать выводы по соцсетям – это как смотреть в микроскоп с дефектом линзы. Знала, как работает спасительная анастезия лайков – простого и понятного мерила социального одобрения. Знала. И всё-таки безоговорочно поверила в предложенную картинку.
Слежка в мета-вселенной окончилась, когда задница заныла от сидения на камне. Я побрела в лагерь, и уже у самого входа мы встретились. Пройдёмся? Сама не знаю, зачем предложила: проявлять инициативу не хотелось из принципа, да и о чём говорить в связи с открывшимися обстоятельствами было неясно. Антон ответил: «Давай, только недолго». А потом спросил: «А нам разве можно сегодня общаться?» «Ну, если очень хочется», разрешила я.
Мы долго шли в тишине, потом он, будто бы всё еще сомневаясь в возможности разговаривать, жестом предложил мне сесть на скамейку. Я продолжала молчать и зачем-то рылась в своей сумке, будто искала там тему для разговора.
– Ты знаешь, Вет. Такое дело. Всё сказать хотел, но не решался…
С печальной ясностью в голове пронелось: “Сейчас скажет, мол давай договоримся, что ничего не было”.
– Короче, это. Я ведь женатый.
– Ммм, – я поджала губы и мелко закивала, типа с лёгким осуждением, а на самом деле, втайне радуясь тому, что это обстоятельство открылось мне ещё вчера, благодаря собственному варварскому ноу-хау. Подготовилась, так сказать.
Повисла пауза, которую я по хорошему бы стоило заполнить хотя бы мимолётным упоминанием того факта, что мне по идее в скором времени тоже светило добросовестное замужество.
– Чего кольцо не носишь тогда?, – я так и не смогла рассказать.
Антон рассмеялся.
– Блин, это долгая история.
– Да я не тороплюсь.
– Короче, я однажды лез через забор и зацепился кольцом за гвоздь.
– А дальше чё?
Антон тяжело вздохнул.
– Ну как чё. Палец отрезали. Вместе с обручалкой.
– Тфу, дурак.
– Да ладно тебе. Правда зацепился и потерял.
– Понятно.
– Веришь?
– Не-а.
– Никто не верит, ты представляешь.
– Представляю.
– Ну и чего же нам с тобой теперь делать?
– А ты что хочешь?, – задала я вопрос, которому в любой непонятной ситуации меня научила Люся.
Антон закурил и выпустил дым через ноздри. Давно заметила за ним эту смешную мультяшную привычку: дымить носом, когда напряжён.
– Я хочу роводить время с тобой. При этом не хочу ставить под сомнение свою нормальную жизнь.