Смерть навылет
Шрифт:
Да и форма нашей беседы, признаться, не вызывала особого восторга. Обычно не договаривает тот, кого допрашивают. Но чтобы наоборот! С таким правоохранительным фруктом я встретилась в первый раз в жизни. Начал с грубой лести, теперь исподволь подбирается к персоналиям студентов, полностью игнорируя мои вопросы и любопытство. Добро бы я была рядовой служащей, но ведь декан! Декан!!! Мне народ успокоить надо, наладить нормальную работу, отбиться от журналистов и родственников, а он молчит, как зарезанный.
— Так что вам известно о Джокере? Он из числа сотрудником
— Константин Григорьевич, я же вам говорила, что не помню их всех по фамилиям. В лицо — да, знаю большинство. Но если вам нужны личные дела, придется обратиться в деканат. И вообще, какое отношение ваши вопросы имеют к убийствам?
Он огрызнулся:
— Самое непосредственное. Я не хочу, чтобы еще кто-то пострадал. Поэтому мне нужны списки всех студентов, особенно первого и второго курсов, с фотографиями учащихся.
Ой, лукавит Константин Григорьевич! Сдается мне, что любопытство его носит личный характер. И вдруг меня осенило!
— Вы ищете у нас свою дочь?
Он болезненно дернулся.
— Как вы догадались?
— Дедукция, — хмыкнула я. — Как ее зовут?
— Камилла. Сухорукова, — помрачнел он. — Я не знаю точно, является ли она вашей студенткой, но в последний раз ее видели около вашего факультета.
Что за чертовщина!
— Фотография есть?
Он с готовностью протянул полароидный снимок.
Я с любопытством взглянула на плоское, почти детское личико в светлых крашеных кудряшках. Смазанный носик, смазанный рот, смазанные глаза. Лицо невидимки. Такая пройдет мимо — не обернешься. Хотя… Я еще вгляделась в эти черты. Нет, никогда не видела. Но если бы и увидела, вряд ли запомнила. Камилла. И о чем только люди думают, когда дают детям столь изысканные имена?!
— Так вы думаете, что она у нас? Ну-ну. Всякое бывает… Сейчас проверим, — и набрала номер деканата.
— Алло? Кира? Это Стефания Андреевна беспокоит. Проверь, пожалуйста, есть ли среди наших студентов Камилла Константиновна Сухорукова, восемьдесят восьмого года рождения. Да, на всех отделениях. Особенно на дневном. Кира, мне эта информация нужна срочно. Сделаешь? Спасибо. Жду.
Папаша-следователь тем временем делился наболевшим. Его монотонно-унылый голос действовал мне на нервы. У нас тут студентов убивают, а он игру в "папы-дочки" затеял.
— Мы всегда были дружны с Камиллочкой, она всем делилась. И со мной. И с матерью. Но со мной больше. Папина дочка, ну, вы понимаете. А полтора года назад ее как подменили. Стала озлобленной, нервной, грубой. Слова лишнего не скажи — либо плачет, либо хамит. И в школе начались проблемы. Мать с ней совершенно не справлялась. А я… Мы тогда маньяка искали, я дома почти не бывал. Только звонками обменивались. Как дела? — Нормально. Ты поела? — Да. Двойки есть? — Нет. Все хорошо? — Пока. И так через день, иногда не удавалось позвонить. Жена больная, в постели лежит, за ней уход нужен. От дочки помощи никакой. Словно чужая. А ведь мы ей все лучшее старались дать, правда, не всегда получалось. В общем, сам виноват — упустил время.
— Может, наркотики?
— Я тоже
— Вы знаете, о чем она писала?
— Но это же личный дневник! — сколько пафоса было в этой фразе! — Мы доверяли ей и никогда не лезли в личную жизнь нашей дочери.
На пафос я не поддалась.
— Зря не лезли. Об этом еще Мариенгоф писал. Всегда проверяйте дневники ваших детей, чтобы потом не корить себя всю оставшуюся жизнь. Он знал, о чем говорил. У него сын покончил с собой. В шестнадцать лет. И своего равнодушия он не простил ни себе, ни жене. Вы тоже так хотите?
— А вы жестокая, — протянул с удивлением Сухоруков.
— Просто ханжества не люблю. Так что дальше?
— А что дальше? — понурился он. — Подали в розыск, но никакой зацепки. Поднял друзей, знакомых. Ни-че-го. Словно ее и не было. Как сквозь землю провалилась. Жена ежедневно в церковь ходит, — Константин неосознанно поморщился, словно молитвы супруги были главной его проблемой. — Две недели назад случайно повстречал соседку: она была одноклассницей дочери, и та вдруг говорит, что видела Камиллу около вашего факультета. Хотела подойти, но не решилась. Подумала, что померещилось. А тут убийство. Вот я и вызвался вести дело. Честно говоря, ехал к вам и представлял, что увижу труп дочери. Но обошлось. Не моя.
— Что ж так долго собирались? — спросила я. — Все-таки две недели прошло.
— Да в командировку отправили, — с досадой ответил Сухоруков. — А жене не поручишь, она и так за каждую соломинку хватается, а потом неделями от депрессии лечится.
— Послушайте, а паспорт вы проследить не пробовали? Ведь должна она была где-то засветиться!
— Пробовали! Ни следа. Нет ни человека, ни паспорта. До сих пор не пойму, почему она убежала, чем мы ее обидели. Ведь все для нее… Платье к выпускному сшили на машинке, жена еще десять лет назад ткань купила. Переливчатая такая, с набивным рисунком. Красиво. И Камиллочка была — глаз не оторвать.
В доморощенном платье из старой пожелтевшей ткани? В данном случае даже Золушка бы удавилась, что говорить о современной девчонке! Тем более такой… никакой….
— Вы думаете, что она убежала? — как ни старалась, прозвучавшее сомнение скрыть не удалось.
— Теперь и не знаю, что думать, — сокрушенно и честно ответил он. — Но, согласитесь, быть беглянкой лучше, чем жертвой убийцы и насильника.
Мы оба вздрогнули от звонка. Рапорт Киры из деканата был лаконичным: Камилла Сухорукова у нас не училась. Более того, у нас нет ни одной студентки с таким именем — Камилла. "Они бы ее еще Офелией назвали, — пробурчала Кира напоследок".