Смерть пэра
Шрифт:
— Ну хорошо, — пробормотала Роберта с несчастным видом, — почему ты им прямо этого не скажешь?
— Потому что я точь-в-точь такой, как остальные члены семьи, — ответил Генри. — Что ты про нас думаешь, Робин? Ты такая уравновешенная маленькая личность: приглаженная головка и настороженная наблюдательность.
— Фу, это звучит самодовольно и гадко!
— Я совсем не имел в виду ничего такого. В тебе есть что-то от Джен Эйр. Осмелюсь сказать, что ты вырастешь в Джен Эйр, если только вообще вырастешь. Тебе не кажется временами, что мы совершенно безнадежны?
— Я люблю вас, — сказала Роберта
— Я знаю. Но надо относиться ко всему все-таки критично. Что нам делать? Что, например, мне делать?
— Полагаю, — промолвила Роберта, — тебе следовало бы найти работу.
— Какую работу? Что я могу делать в Новой Зеландии, да и вообще где бы то ни было, если уж на то пошло?
— А разве нельзя получить профессию?
— Какую профессию?
— Ну-у, — беспомощно протянула Роберта, — а что бы тебе самому хотелось?
— Меня тошнит от вида крови, так что доктором мне не стать. Я теряю самообладание в споре, стало быть, юристом мне становиться не следует, и я терпеть не могу бедняков, так что священником мне не быть.
— А тебе не приходило в голову, что ты мог бы управлять «Медвежьим углом»?
— Овец разводить?
— Да нет… быть менеджером овечьей станции. «Медвежий угол» ведь крупная станция, так?
— Слишком крупная для Миногов. Бедный папа! Когда мы сюда приехали, он стал ярым новозеландцем. Представляешь, он смазывал волосы овечьим жиром, а уж его собак я не забуду по гроб жизни! Он купил четырех овчарок, они стоили двадцать фунтов каждая. Бывало, сядет верхом на лошадь и пытается свистнуть собакам, но столь безуспешно, что даже лошадь его не слышит. Собаки ложатся и засыпают, а овцы стоят стройными рядами и смотрят на него с легким удивлением. Потом он пытался вопить и ругаться, но мигом потерял голос… Нам не следовало сюда приезжать.
— Я не могу понять, зачем вы это сделали.
— Наверное, нам смутно казалось, что мы начинаем жизнь сначала. Я в то время был в Итоне и почти ничего об этом не знал, пока меня не втащили на корабль.
— Наверное, вы все уедете в Англию, — предположила Роберта с несчастным видом.
— Когда умрет дядя Габриэль. Если, конечно, тетя В. не нарожает малышей.
— Разве она еще не перешагнула этот возраст?
— Можно считать, что да, но, с другой стороны, это было бы вполне в духе Габриэля с женой. Знаешь, есть такая салонная игра. Задают вопрос: если бы можно было одной мыслью убить неизвестного вам богатейшего китайского мандарина, чтобы его богатства достались вам, вы бы пожелали его смерти? И начинают это обсуждать. Так вот, хотел бы я сказать: «Дядя Г. ушел из жизни!» — и знать, что он немедленно упадет замертво на месте.
— Генри! Подумай, что ты говоришь!
— Ох, дорогая моя, если бы ты его знала… Это на редкость отвратительный старый джентльмен. Как это отец ухитрился заиметь такого брата! Он вредный, и мерзкий, и мстительный, и должен был бы помереть сто лет назад! Между ним и папой были еще два брата, но они погибли на войне. Я так понял, что они были очень симпатичными людьми, во всяком случае у них не было сыновей, что свидетельствует в их пользу.
— Генри, у меня все перепуталось. Как зовут твоего дядю Габриэля?
— Габриэль.
— Да нет же, я имею в виду его титул и всякое такое.
— А-а-а…
— А когда дядя Г. умрет, твой отец сделается лордом Вутервудом, а ты станешь лордом Руном?
— Да. Стану, если старый кабан когда-нибудь помрет.
— Ну вот, тогда у тебя и будет работа. Ты станешь членом палаты лордов.
— Нет. Это работа для папы. Он мог бы внести на рассмотрение закон о применении овечьего жира, если пэры вообще вносят какие-то законы. Мне кажется, они только налагают на них запреты, но тут я не уверен.
— По-моему, тебе совершенно не хочется быть политиком.
— Совсем не хочется, — печально согласился Генри. — Боюсь, я им и не стану. — Он задумчиво посмотрел на Роберту и покачал головой. — Единственное, к чему у меня лежит душа, — это писать дурацкие стишки да играть в крикет. Причем и то и другое у меня не получается. Я обожаю переодеваться кем-нибудь, чтобы были фальшивые бороды и накладные носы, но это нам всем правится, даже папе, поэтому думаю, что на сцене мне карьеры не сделать. Наверное, придется попытаться завоевать сердце какой-нибудь уродливой наследницы. Увлечь хорошенькую мне нечего и надеяться.
— Ну нет! — в ярости воскликнула Роберта. — Не притворяйся уж таким слабаком!
— Увы, я не притворяюсь.
— И не манерничай! Тоже мне, «увы»!
— Но это чистая правда, Робин. Мы — слабаки. Мы музейные экспонаты. Пережитки прошлого века. Два поколения назад таким, как мы, вовсе не приходилось беспокоиться о том, что им придется делать, когда они станут взрослыми. Мы поступали в элитные полки, занимались политикой и жили в больших поместьях. Младшие сыновья получали наделы и либо спокойно устраивались жить, либо скандально скатывались на дно, а глава семьи вытаскивал их из безобразий. Все было готово для нас с самого момента рождения.
Генри помолчал, грустно покачал головой и продолжил:
— А теперь только посмотри на нас! Мой папа на самом деле безвредный дилетант. Таким, наверное, оказался бы и я, если бы вернулся обратно в соответствующую обстановку, но для этого нужны деньги. Наша беда в том, что мы продолжаем лениво вести роскошный образ жизни, хотя теперь у нас нет для этого соответствующей финансовой поддержки. Это очень нечестно с нашей стороны, но для нас это уже стало безусловным рефлексом. Мы — жертвы наследственной модели поведения.
— Я не знаю, что это такое.
— Я тоже не знаю, но звучит здорово!
— По-моему, ты что-то напутал.
— Правда? — огорченно спросил Генри. — Как бы там ни было, Робин, долго нам так не прожить. Наступает страшное время, когда нам придется что-то делать, чтобы оправдать свое существование. Делать деньги, толкать речи… не знаю что. Когда растают последние деньги, нам крышка. Те, у кого хватит мозгов и сил, выживут, но им придется начинать не то что с нуля — с очень большого минуса. Говорят, что, если хочешь найти работу в городе, нужно притвориться, что ты был в дорогом пансионе и говорить с акцентом. Наивный и смешной обман, потому что тебя раскусят в тот момент, когда тебе придется делать подсчеты или писать деловые письма.