Смилодон
Шрифт:
Серая тень его метнулась в ворота, хлопнула гостиничная дверь, и все стихло. Правда, ненадолго. Не успели Буров и шевалье толком приложиться к медку, как во дворе всхрапнули лошади, затопали тяжелые ботфорты, и из ворот вынырнул Бернар — за ним, хрипя, отчаянно ругаясь, неслись отъявленные головорезы маркизы де Дюффон. Бежали они недолго. Возле куста боярышника, из-за которого выскочили Буров и шевалье, каждый из молодцев получил в лоб. Молодцы остановились и, на мгновение замерев, рухнули бесчувственными куклами. Ох, верно говорят на востоке, что гнев — худший учитель!
— Бернар, заткни им пасть, свяжи и брось в канаву, — нагнувшись, Буров снял с одного из молодцов плащ, шляпу, передал Анри. — А когда покажется карета маркизы, следуй за ней. Подберешь нас потом. — Сам тоже переоделся, надвинул шляпу на глаза. —
И степенно, как ни в чем не бывало, они направились в трактир.
— Ну что, господа, вы догнали этого мерзавца? — сразу подскочил к ним хозяин, плотный, благообразный иудей, и румяное, с вислым носом лицо его выразило омерзение. — Сколько лет живу, никогда подобных гадостей не видел. Я уже приказал заменить ваш стол, отмыть его теперь навряд ли возможно. Прошу. Прошу. Ах, какой негодяй! Ах, какая мерзость!
— Вина! Живо! — Буров и шевалье уселись, громко застучали кружками и в целях конспирации завели:
А монашка — вот дела!
–
настоятелю дала,
Ну а тот свою фанфару
взял подставил кардиналу…
Так, за песнями и вином, они дождались маркизу — томную, несколько растрепанную, весьма помятую, но по-королевски надменную. Сопровождали ее двое кавалеров, у одного из которых и впрямь была невероятно заросшая физиономия: черная борода, завитые усы, кучерявые бакенбарды делали его похожим на черта.
— Никак в репертуаре что-то новенькое? — не поворачивая головы, осведомилась маркиза, состроила брезгливую гримаску, фыркнула и, поддерживаемая спутниками, покачиваясь, направилась к дверям. Как видно, дело одним только Гран-Крю не обошлось.
Буров и шевалье рванули следом, выбежали на двор, вскочили на запятки. А блюдолиз-форейтор уже открыл дверь экипажа, кланяясь нижайше:
— Прошу, медам, прошу, месье!
Маркиза с кавалерами погрузилась внутрь, ливрейный кучер хищно гаркнул: “Гар-р”, застоявшиеся лошади весело взяли с места. Дорога шла берегом, параллельно Сене, казавшейся в темноте мрачной, населенной похотливыми русалками и питающимися мертвечиной водяными. Однако бортовых огней не зажигали, горел только передний форейторский фонарь. Кучер, видимо, отлично знал дорогу.
— А вы знаете, князь, у нас рессоры лучше, — философски заметил Анри. — Еле тащимся, а так мотает.
Он был вне себя от восторга — как же, ночь, злокозненная маркиза, ее карета, направляющаяся неизвестно куда. Да здравствуют приключения! Анри уже и думать забыл о грядущих неприятностях, о дурацких приказах, субординации и дисциплине. Плевать, пусть начальничек маркиз надрывает глотку, грозит всеми мыслимыми карами за невозвращение в срок. Будто маркизу неведомо, что жизнь полна сюрпризов и неожиданностей. Делающих ее такой непредсказуемой. А потому прекрасной…
— Все дело, мон ами, не в скорости, а в положении, — в тон ему игриво отозвался Буров и взялся поудобнее за поручень, охватывающий торец кареты. — Уверяю вас, на запятках трясет всегда сильнее, чем на сиденье.
Настроение у него, несмотря на дефицит сна, было самое благостное. Главное ведь в жизни что? Свобода. Осознанная, если верить сказочнику Марксу, необходимость. А раз яд — это выдумки, брехня и гнусная провокация, то ни от кого он, Вася Буров, не зависит. Ни на йоту. И будет делать то, что хочется ему, Васе Бурову. Вот возьмет, к примеру, да и рванет на историческую родину. Что-то скучно нынче в Париже, зело вонюче, грязно и стремно. Интересно, в России хуже? Врут историки или нет, что теперь там златая пора, век Екатерины? Впрочем, если судить по Орлову-Чесменскому, засранцев хватает и там. А Лаурка-то штучка еще та. Взяла на понт, как дешевого фраера. Хотя могла бы не заморачиваться, действительно подсунуть отраву. Черт разберет всех этих баб, да еще играющих в шпионов. Ладно, будет с ней разговор по душам. Вернее, о душе. Только вначале надо разобраться с маркизой — болты, пусть даже арбалетные, сами по себе не летают…
Дорога между тем, круто повернув, пошла по холмистой местности. Столетние деревья на отлогих склонах в ночи напоминали великанов, у их подножия
Поднявшись в гору, экипаж остановился на огромной, окруженной со всех сторон кустарником лужайке. Здесь царила тьма — фонарь в руках форейтора казался жалким светлячком, тщетно силящимся раздвинуть полог ночи, но отнюдь не тишина — где-то поблизости пофыркивали лошади, слышались людские голоса, шуршали листья под сапогами и копытами. Словно в кинотеатре, когда есть звук, а изображение тю-тю.
— Черт, — маркиза, вылезая из кареты, оступилась, выругалась и позвала: — Эй, Жан, Франсуа, где вы, бездельники? Шпаги наголо!
— Ап! — Буров и шевалье отсалютовали сталью, один кавалер взял фонарь у форейтора, другой подхватил под локоть маркизу, а та все не унималась, вещала визгливо, с командной интонацией:
— Ближе, ближе! Идите следом и убейте всякого, кто приблизится к нам!
Ладно, пошли. Наискось через поляну к огромным, вертикально вкопанным камням. Они стояли полукругом и образовывали огромный, неизвестно кем поставленный забор <Речь идет о вертикально стоящих мегалитах — менгирах. В описываемом случае они образуют часть круга — кромлеха.>. Стоунхендж не Стоунхендж, но все равно зрелище впечатляло. Буров, однако, был спокоен. Темнота — друг молодежи, шевалье проверен в боях, а то, что маркиза со товарищи обнаружат подмену — проблематично. Ночь меняет форму, рост, цвет, а потом, ведь человек видит только то, что ему надо. Бельмондо так Бельмондо. И все ажур, прекрасная маркиза. Только не мадам де Дюффон.
Бурову она не нравилась. Властная, хищная, коварная сучка. Соврать можно, чем угодно — глазами, жестами, языком. Но не голосом. Не глаза, а голос — зеркало души. А голос у маркизы был злобный, полный строптивости и яда. Как пить дать такой же, как и душа. А маркиза между тем все продолжала командовать.
— Жан, Франсуа, ждите здесь, — велела она уже у самого кромлеха и в компании спутников направилась к подножию холма, напоминающего своей формой вздыбленный фаллос.
— Как дама скажет, — Буров и шевалье остановились, вложили шпаги в ножны, прислушались. Поблизости находились люди. Они зевали, смачно сплевывали, пускали струи на древние камни, бряцали оружием, общались вполголоса:
— Так Растиньяк готов? Отрадно, отрадно. Отъявленный был корректор фортуны…
— А монашка-то задом и в дезабилье. И прехорошенькая, доложу я вам…
— И вот за этот-то галантный подвиг графиня и презентовала кольцо. Не простое, со своим портретом. Стоит лишь нажать концом иглы на секретную точку на ободке, и портрет меняется на другой. Тоже графинюшки, но в чем мать родила. Такие формы, доложу я вам, господа, такой бюст…
Послушали Буров с шевалье, послушали, недолго, правда, да и пошли себе потихонечку следом за маркизой. Никто их не окликнул, не остановил. Хорошенькая монашка с задом в дезабилье куда как интереснее. Зато чуть-чуть не доходя холма из темноты материализовались двое, спросили что-то не по-нашему — не по-французски и не по-русски, и, получив ответ, без стона залегли. Оттащили их Буров с шевалье в кусты, перевели дух и двинулись в направлении идеально круглого пятна света, смутно видневшегося на отвесном склоне. И опять все повторилось — идиотский, не по-нашему, вопрос, молодецкий ответ, послушное падение тел, бесшумная транспортировка их в кусты, куда подальше. Наконец Буров и Анри нашли круглый, проложенный в стене ход и нырнули в него. Шли недолго — ход круто изогнулся и закончился внушительным, напоминающим гигантский вигвам гротом. Только вот не было в нем ни бронзоволицых индейцев, ни трубки мира, ни дружеской беседы. В центре грота на возвышении стоял массивный длинный стол, по одну сторону которого разместились люди в черных масках. Их было тринадцать. По другую сторону, в отдалении, находился столб — тоже массивный, мраморный, в свете факелов казавшийся сделанным из нерафинированного сахара. К нему был прикован стройный, абсолютно голый человек, судорожно испытывающий на прочность железо кандалов и ошейника.