Смута
Шрифт:
Пилот надел наушники.
– …Ты мне душу не трави, Столбович, – прозвучал в наушниках женский голос. – Кто тебе нужен? Я или Президент?
– Тома! – с укоризной ответил мужчина. – И спросить у тебя ничего нельзя!
– Я сама скажу, когда отец решит с преемником. Пока сомневается.
– Между прочим, я тоже не уверен в Стрельце.
– Зато Березович уверен. Значит, просчитал варианты.
– Ты даже не знаешь, Том, сколько раз он прокалывался.
– Зато имеет нюх на деньги.
– Но не на людей. Он даже дурака Красавчика прочил в преемники.
– Ненашина
– Сердечко екает?
– Не делай вид, что ревнуешь.
– Но ты продолжаешь встречаться с ним.
– Встречаюсь по делу.
– Разве с ним можно иметь дела? Он свою партию уже отыграл…
Ничего интересного Пилот больше не услышал, так, женские штучки-дрючки.
– Сворачиваемся! – приказал.
Когда «Слухача» загнали в «гараж», старлей не удержался, спросил:
– Чья это крепость была?
– Не грузи себя проблемами, – буркнул в ответ Белый. – Меньше знаешь – дольше живешь.
Пилот сгладил его намек:
– Крепость принадлежит плохим людям. Фамилии вам знать не обязательно.
– Да я просто так… Защиту профессионал ставил.
– Вы тоже профессионал, старший лейтенант. Ваши мозги и знания стоят дороже, чем вы их оцениваете… Белый, выдай ему за труд.
Старлей обалдело глядел на десять стодолларовых купюр, оказавшихся в его руках. Даже лишился на какое-то время дара речи. Наконец голос прорезался:
– Это что? Все мне?
– Тебе, тебе, – усмехнулся Белый.
– Вот что, шаман Деев, – произнес Пилот, – пойдешь к нам работать?
Тот недоуменно оглядел обоих. Хотел о чем-то спросить, но не решился.
– Зарплата, как сейчас получил, – подсказал Пилот, – и премии.
– Пойду.
– Но с армией придется распрощаться. Возможно, временно.
– Согласен.
– Ты говорил о дополнительной аппаратуре, чтобы взломать самую сложную защиту.
– Есть такая. Даже в нашем НИИ. Ею хакеры пользуются.
– Напиши на бумажке, как она называется…
У каждого своя игра
Норковое манто сползло с плеча Соловьевой. Отвисшие щеки подрагивали в такт словам. И подрагивали арбузные груди. Адвокат глядел на нее, расплывшуюся, намакияженную, с блеклыми глазами-бусинами, утонувшими в глазницах – глядел и не мог взять в толк: как же ей удавалось оболванить многие тысячи людей.
– Я за свое отвечу, – сказала Соловьева, сглатывая окончания слов. – Да, жила, как королевишна. С артистами тусовалась. И сама жила, и другим жить давала. А все одно – крошки перепадали. Куски бугры расхватывали! Всех заложу!
– У вас нет никаких доказательств, Валентина Федоровна.
– Не допытывайся, адвокат! Видно Красавчик хорошо тебе заплатил, раз так стараешься.
– Я и вам хочу помочь.
– Все вы заодно. И ты с ними, господин хороший!
– Моя фамилия – Уханов. Для вас я – Борис Аркадьевич.
– А мне без разницы. Ополчились на бабу – крайнюю нашли! Да ихний начальник сам у меня процентами кормился! – «Проценты» она произнесла с ударением
Из-за Красавчика по фамилии Ненашин адвокат и добился свидания с Соловьевой. Ненашин был советником президента и, по слухам, постельным дружком его дочери. Дружка долбали и правые, и левые. Думцы то и дело выдергивали советника для объяснений. Особенно доставалось ему за связь с финансовой пирамидой «Мальвина», которой рулила мадам Соловьева. Но захимичился, заврался даже перед своим адвокатом.
Однако адвокат нутром чуял, что «Мальвина» обирала дураков с благословения советника. И если у Соловьевой есть какие-либо доказательства, они рано или поздно попадут в руки следователей. Тогда суд, и проигранный процесс. Проигрывать он не собирался, просто не мог этого допустить. Мало того что существенно уменьшился бы гонорар – лопнула бы репутация, которую он взращивал правдами и неправдами.
Опасные улики требовалось нейтрализовать, потому он сам решил пообщаться с Соловьевой, что было совсем непросто: Лефортовская тюрьма считалась неприступной для посторонних. Но универсальная долларовая отмычка и тут помогла открыть железные двери.
– Ваши слова, Валентина Федоровна, – вкрадчиво сказал он, – можно квалифицировать как оговор.
– Не держите меня за дуру! Мои доказательства на бумаге. Записочки, самолично им написанные: тому – столько-то наличными отгрузить, другому – столько зелеными… В надежном месте мои доказательства! Где – скажу только на суде. А если что со мной случится, подруга знает, куда их передать. Приедет в Москву и передаст. Я за это ей хорошие бабки отвалила…
Ее щекастое лицо с тусклыми бусинами-глазами вдруг слезливо сморщилось.
– Пускай Красавчик вытаскивает меня отсюда! Не то – хуже будет! Так и передай господину советнику!..
Уже стемнело, когда проходная Лефортовского каземата вытолкнула адвоката на улицу. Шофер Миша ждал его на улице Солдатской.
Они ехали по сверкающей огнями Тверской. На «Пушке», у «Макдоналдса», проходил ежевечерний развод проституток. В милицейских кругах поговаривали, что и Соловьева начинала свою карьеру на Пушке. Сегодня она открыто занималась шантажом. Рассчитывала, что адвокат передаст ее угрозы бывшему покровителю. Надеялась, что тот вытащит из-за решетки. Скорее уж подтолкнет, чем вытащит.
Кое-что он все же узнал. Записки действительно существуют, хотя клиент и не признавался в том. Какой бы хитроумной Соловьева себя не считала, а информацию выложила. И отнюдь не намеренно, а по бабскому недомыслию. Записок в Москве явно нет. Всего скорее они у кого-то из прежних подруг в Тверской губернии. Придется бородатому сыскарю Степке Вовочкину прошерстить ее лихославльских знакомых.
С Вовочкиным они приятельствовали еще с Магадана.
Там все знали адвоката под родной фамилией – Кузнецов. А в Москве знают только знакомые. Уханов тоже фамилия не чужая, досталась от предков.