Смятение
Шрифт:
– А ты... неискалеченная душа!.. Откуда же в тебе... я скажу прямо: столько цинизма? Напоминать мне... О чем - о том варенье, которое вы оставили нам на столе? О вашем бегстве в гарнизон?
Она закурила. И при свете спички, а потом огня папиросы, который теперь разгорался чаще и сильнее, он видел ее красивый строгий профиль с горделиво нахмуренными бровями.
– Хочешь откровенно? О каком ты варенье?.. Неужели ты думаешь... Ну... Я вообще тогда была слишком глупа для борьбы. Особенно, если хочешь знать, яри тебе. Я больше глядела, как зачарованная. Письмо твое я Зигмусю, конечно, не передала. И Франеку не сказала. Теперь я думаю:
– Ничтожество.
– Кто?
– Фашистский прихвостень. Он не только сюда, но и к вам, в Польшу, боится приехать.
– Ты забываешь, что он мой брат!
– А ты - что он мой враг. Не только мой, но и моего народа. А если б ты хоть немножко разбиралась, то и твоего.
– Пусть пан лучше говорит о своем народе. Со своим мы сами разберемся. И Зигмусь воевал за Польшу. Придет час - вернется и он. Как Лешек из немецкой неволи... Через столько лет!..
– Ха! Сравнила!.. Ты, может быть, не знаешь, что это они нас тогда обстреляли? Может, скажешь, что и вообще не знала, где он был, с кем они, аковцы, и против кого боролись? Сколько народу в деревнях да по хуторам поплакало от них, кровью обливалось... Ну, а сюда ему, Зигмусю, не хочется еще? В именье? Или, может, и сюда пора? Из-за моря-океана?..
– Это тоже время покажет.
– Ты, я вижу, теперь куда лучше подготовлена к борьбе.
– О, да! Теперь бы я вела себя иначе.
– Ну, а ведешь как?
Она молчала. Потом рассмеялась:
– Глупые мы! Опять за политику! Это я так... От тебя заразилась. У вас же тут все пропитано политикой. Даже земля, даже любовь...
И в смехе и в словах ее он ясно почувствовал фальшь.
Но она уже снова склонилась над ним:
– Ты мой смелый... О, какой же сладкий!.. Мой единственный... Не побоялся, пришел. О, как же я тебе благодарна! Молчишь. Ну, не злись, прости мне еще раз, последний... А у меня к тебе даже просьба была, - сказала она после паузы. - Без всякой политики, просто так, по-дружески... Тише! О Иезу, мамуся идет сюда! Ты тихонько, кохане, а я встречу ее там...
И правда, в коридоре послышались шаги и голоса.
– О, она не одна!
Скрипнула дверь.
– Чеся, ты спишь, дочурка? Мы к тебе с паном Мукосеем.
Чеся вскочила, накинула халат и вышла из спальни в соседнюю комнату.
11
Седая, ссутулившаяся, но все еще быстрая на язык пани Геновефа и белобрысый, изрытый оспой, гугнявый Мукосей чувствовали себя нормально. Это ясно было Лене из их беседы за тонкой перегородкой. Сам он, запертый как блудливый кот в чужой кладовой, боялся и пошелохнуться. Сколько смеху было бы, какой позор, если бы узнали!..
А хуже всего было Чесе...
– Я же, пани, так и говорю, как с вами вчера говорил, паненочка, гугнил Мукосей. - Больше вам не даст никто. Колхоз коли и возьмет, так за копейки, потому только на дрова, кирпич обжигать. А я из этой вашей громозды слепил бы хоть какую хатенку для своего доктора.
– А что, ваш сын - доктор?
– Э, доктор, паненочка... Десять лет таскался в Горелицу. А летось послал я его в медицинский институт. Выучится, думаю, так при всякой власти кусок хлеба будет... А ему там взяли да баллов не поставили, сколько надо. Так вот и выучился на собак брехать. В клубе теперь, заведующим. Ученые!.. Старший - так тот хоть с батьки не берет. Инженер называется, а копейки в дом не кинет. Сам, старик, знай работай да поворачивайся!..
–
– Ай, пани, кабы это так, как вы говорите! Чего б он плакал, слеп, кабы видел божий свет? Что теперь, вот вы помянули, тысячи. Хотя бы и при Польше - человек продаст быка либо коня, так озолотится. А что сейчас?
– А ведь всё кричали, пане Мукосей, всё стонали: "Паны! Кровопийцы! Давят!.."
– Кричали, пани... А кто кричал? И как кричал? Тоже надобно разбираться... Вот я, бы скажете, в партизанах был? Был. Как ужа вилами, прижала меня полиция, едва выбрался, когда мой инженер сдуру - сморкач был еще, вы же знаете, - сбежал в лес за всякой голытьбой. Пришлось и мне, хозяину, по людским задворкам таскаться, в чужие хлева заглядывать. А вы же, дай бог, сами знаете, какой из меня большевик...
Да, Чесе менаду двух огней было всех тяжелее. Лене казалось даже, что он видит, как она мучается, не имея возможности, чтоб не выдать себя, сказать или хотя бы мигнуть тем двоим: прекратите вы эту исповедь!..
А исповедь текла:
– Я ведь к вам, пани, и к вам, паненочка, и тогда как человек: "Удирайте, говорю, куда-нибудь, а то заглядывают они что-то неспроста. Не зря он, Живень, брататься с вами стал. Постреляют безбожники!.."
– Да что там, пане Мукосей!.. К чему старое вспоминать?
– Надо, Чеся, доброе надо вспоминать. Пан бог воздаст вам, пане Мукосей, за то, что вы нас тогда предупредили. Да хранит нас мати найсвентшая и впредь от смерти нечаянной и нежданной!.. Только теперь вы напрасно нас хотите обидеть...
– Четыре тысячи, пани, это за глаза довольно, ведь гнилье. Я к вам и тогда, и теперь, и всегда как человек. А вы со мной, видите, не очень-то... Вы думаете, пани, другой вам так помогал бы, как я? А сколько надо было таиться! Ой, паненочка, еще вам это должен рассказать!.. Иду, бывало, полем, темной ночью и несу... ну, хлеба буханку, аль картошки мешок, али сала добрый кусень, а у самого душа дрожит: "Будет тебе, Мукосей, коли выйдет наружу, не помогут ни сыны-комсомольцы, ни твое партизанство!.." Да ведь жалко было, пани, и вас, и вашей внучечки. И до колхозов и при колхозе чем мог, тем помогал. Вам, верно, пани сама рассказала про это, паненочка? Да и я уже говорил.
– Говорили, пане Мукосей, и я вам очень благодарна за все.
– Благодарна, Чеся, и это понятно: ведь ты человек культурный. Однако же, пане Мукосей, не за так вы мне и помогали. Почему же вы молчите о том, что каждый раз брали с меня расписку?
– Но, мамуся! Не надо!
– Погоди, доченька...
– Я говорю, не надо. Ради бога!..
– Я должна ему сказать хоть сейчас!.. Он мне уже все нервы издергал, этот... пан Мукосей! Я молчала, потому что боялась. Отчизна вспомнила обо мне. Я - Росицкая из Анцутов, и я не позволю...
– Во имя всего самого дорогого, мамуся, ну, не надо! Ты же скоро увидишь всех, кто тебя любит... И Лешек и Зигмусь... Ну, успокойся... И вы, пане Мукосей. Ну, я вас прошу...
– А я что, паненочка? Я ж только заикнулся про свое. Когда я, пани, носил вам, кормил, как родную, так и я был для вас человеком...
– Был ты со мной, Мукосей, человеком, благодетелем! А кто с меня расписки брал? Два-три кузовка картошки, каравай хлеба, кусок сала - и опять расписка на целый гектар!..