Снафф
Шрифт:
Я говорю номеру 137, что мне очень жаль, что его сериал сняли с эфира в прошлом сезоне.
Номер 137 пожимает плечами. Он говорит:
— Так ты приемный ребенок? Я говорю ему:
— С самого рождения.
В ожидании своей очереди на Касси Райт, обрюзгший блондинистый парень с длинной бородой стоит, скрестив руки на груди. Его желтоватая борода — жесткая, словно окостеневшая — торчит во все стороны, не опускаясь под действием силы тяжести. Может, она просто грязная, я не знаю. Его бледные предплечья покрыты расплывчатыми черными буквами «А» и «Б», свастиками и трилистниками.
Рядом с этим арийцем — мистер Бакарди. Держится согнутым пальцем за золотую цепочку у себя на шее. На цепочке висит золотое сердечко. Медальон, который когда-то носила Касси Райт и снялась с ним в бессчетном количестве сцен. Зажав медальон двумя пальцами, Бакарди водит его по цепочке туда-сюда.
Я говорю:
— Моя настоящая мама, она известная кинозвезда. Но я не могу сказать кто.
Я говорю, что отправил ей тонны писем, на адреса кинокомпании и дистрибьюторов, даже на адрес ее агента, но она не ответила мне ни разу.
Номер 137 смотрит на цветы у меня в руках.
Я говорю:
— Я ничего от нее не хочу. Ни денег, ни чтобы она меня полюбила. Я просто хочу с ней встретиться. Как я понимаю, мне сейчас столько же лет, сколько было ей самой, когда ей пришлось отдать меня на усыновление.
Я не знаю, может быть, ее агент — или кто там у них занимается почтой — перехватывал мои письма и отправлял их в мусорную корзину. Но у меня есть тайный план, как мне встретиться с ней. С моей настоящей мамой.
Номер 137 говорит:
— А ты знаешь своего настоящего отца? И я пожимаю плечами.
На другом конце комнаты — чернокожий бритоголовый парень. У него на затылке красуется татуировка: флаг, развевающийся на ветру, флаг с номером «415», знак «черной» тюремной банды «Африканская нация Куми», отделившейся от «Семьи черных партизан». По крайней мере, так мне рассказывал мой приемный отец, сидя за своим рабочим столом с увеличительным стеклом в одной руке и тонкой кисточкой — в другой, когда он перекрашивал крошечные фигурки, прибывшие из Германии врачами, дворниками, полицейскими и домохозяйками. Покрывая их крапинками новой краски, он переделывал их в членов La еМе, мексиканской мафии; в Арийских воинов; в гангстеров с 18-й улицы. Если я подходил к нему и клал руку на стол, если я стоял неподвижно, мой приемный отец рисовал мне на руке, у основания большого пальца, «WP» и «666», отличительные знаки «Белой власти». А потом говорил: «Беги скорее мыть руки».
Он говорил: «Чтобы мама не видела».
Моя приемная мать.
Но прямо сейчас, наверху, женщина за той дверью, она — нейтральная территория. Храм, к которому совершают паломничество на коленях, за тысячу миль — дабы поклониться святыне. Как в Иерусалиме или в какой-нибудь церкви. Специально для белых расистов и для бладзов, для крипсов и ниндзя — женщина, которая выходит за рамки бандитских разборок и войн за власть. За рамки расовой принадлежности, национальности и семьи. Все эти парни, что собрались здесь сегодня, они ненавидят
Нашу Священную землю. Касси Райт, нашего ангела мира.
Рядом со мной номер 137 вытряхивает на ладонь голубую таблетку — из пузырька, который он купил. Держа под мышкой своего пса для автографов, он отправляет таблетку в рот.
Кто-то наступил в лужицу крови на бетонном полу. Причем не один раз. Следы босых ног самых разных размеров протянулись кровавыми, липкими цепочками во всех направлениях.
Я спрашиваю, что он делает — я имею в виду, сейчас, — чтобы вернуться на телевидение.
И номер 137 говорит:
— Вот это и делаю. — И встряхивает пузырек с таблетками.
7
Мистер 137
Какой-то амбал-мексикапец правит челюсть жирному борову у буфета, а потом ко мне подходит актер, номер 72, тот, который с букетом увядших цветов, и принимается мне объяснять, в чем причина подобной агрессии. Она как-то связана с моделями железных дорог и городом Сиэтлом. С мексиканской мафией и Ватиканом. Он болтает без умолку, этот номер 72, а потом говорит:
— Мне очень жаль.
Я говорю ему: не бери в голову. Он говорит:
— В смысле, что ваш сериал сняли с эфира. Я говорю: все фигня.
— В смысле, все эти сплетни в журналах, — говорит номер 72. — Все эти гадости, которые про вас говорили.
Я говорю, что меня это мало волнует. И этот актер, номер 72, говорит:
— А что вы здесь делаете? Ну, вот здесь?
Бранч Бакарди, номер 600, прижимает к кровоточащему соску кусок туалетной бумаги, и каждый раз, когда я смотрю на него, он тоже смотрит на меня. Он может подойти в любую минуту, а я даже не знаю, как начать разговор. У меня нет наготове хорошей вступительной фразы. Звезда «Педерастов Карибского моря» и «Смоки и содомита» — и он запал на меня!
И знаете что?
Нельзя же просто сказать человеку: «Привет, мистер Бранч, я в восторге от вашего дилдо…»
Все мои знакомые, и мужчины, и женщины, держат ваш член в тумбочке у кровати. Вибратор на батарейках или обычный фаллоимитатор с «ручным управлением». Ваш член — царь среди дилдо: не длинный и тонкий, как карандаш, скопированный со стояка Рона Джереми. И уж конечно, не эта массивная, неохватная дура, похожая по всем ощущениям на затор в засорившемся унитазе. Нет, Бранч Бакарди, с его идеальной длиной и диаметром — это лучшая секс-игрушка из всех, сделанных по образу и подобию знаменитостей.
Нет, может быть, это и комплимент, но такой диалог не покатит…
Вокруг слишком много практически голых мужиков — целое море шрамов и татуировок. Коросты и сыпи. Растяжек и пятен от солнечных ожогов. Каталог всех кожных болезней и дефектов кожи. За стеной из прыщей и комариных укусов Бранч Бакарди беседует с Кордом Куэрво. Они склонились друг к другу — о чем-то шепчутся. Бакарди показывает на меня пальцем, Куэрво смотрит. Потом Куэрво кивает и что-то шепчет на ухо Бакарди, и оба смеются.