Снайпер
Шрифт:
— Почему?
— Потому что деньги, на которые возводятся эти хоромы — это наши деньги. Это наши дети и внуки несут денежки за наркотики эти поганые. Цыгане сами не употребляют. Зато другим — пожалуйста, в любое время дня и ночи… Знаешь же Наталью Бузулуцкову?
— Да, это которая в Нижний Лог переехала.
— Точно. У нее сын, взрослый уже детина, как сейчас говорят, подсел. И чисто все из дома повынес. Лучше бы пил, как все нормальные люди. Так ведь нет. У него теперь не похмелье, а ломка. На коленях ползает по дому, просит: мама, помоги! А чем она ему может помочь — ревет
— И как же он теперь-то, когда все вынес из дома?
— Вот слушай. Недавно полез он на столб — провода снимать, и, значит, в пункт приема сдать. А соображает он в этом деле плохо. Вот его и треснуло. Сейчас лежит в городе, в реанимации. Наталья бога молит, чтобы он умер. Боится, что выкарабкается, и домой вернется. Говорит, лучше одна на свете доживать буду, чем с таким сыном.
— Да-а, Николаич, история… И куда власть смотрит?
— Нашей власти на это чихать. Прекрасно знаешь, что жить здесь они не собираются — капиталы за границу зря, что ли, переводят. А на нас им наплевать с высокой колокольни.
— Ну хоть милиция-то что делает?
— А что делает? У меня племянник работал участковым. Платят мало, требуют много; в судах черти что творится. Сам посуди — берут цыганку за сбыт анаши с поличным, а у нее восемь детей. Ей скидка. Что она восемьдесят чужих детей загубила, родителей в вечное горе ввергла — это не считается, а вот ее восемь, прости господи, щенков — это надо охранять, нельзя без матери оставить. А потом они перестали сами торговать, сейчас дети торгуют — малолетние, их вообще тронуть нельзя.
Саша слушал так внимательно, что перестал ощущать все происходящее вокруг него. Какая-то неясная мысль, заманчивая, но пока неясная, мелькнула в голове, но пропала, и Саша пытался ухватить ее снова; она исчезала, мелькала тенью, но в руки не давалась.
— А я слышал, что торгаши этой дурью здесь не сами по себе ходят. Кто-то из города их контролирует и прикрывает.
— А кого сейчас в России не контролируют и не прикрывают? Племянник рассказывал, была операция областная, типа, «Проверка на дорогах», и наш пост задержал две фуры водки. Без документов, без марок. Обрадовались — что ты, такой улов, такой отчет будет… И что ты думаешь? Отогнали ее к райотделу. А на следующий день, к вечеру, приехали два джипа к Бородину домой; вышли из машин ребята крепкие, зашли к начальнику милиции, с полчаса поговорили, и все — фуры тут же отдали, и они уехали.
— Интересно, что они ему сказали?
— Можно догадаться, при желании…
— Так вот, и цыган кто-то здесь охраняет. Племянник говорил, что слишком круто на них наезжать опасаются, потому что могут приехать, и пристрелить. Или даже райотдел взорвать из гранатомета какого-нибудь. И такие случаи уже были. А племяш в хуторе вообще один: приедут какие-нибудь крутые, зайдут во двор, и убьют, чтоб другим неповадно было.
— Дела… А все от беззакония, от безнаказанности! Додумались — смертную казнь отменить! Он, подлец, убивает и радуется, а его тронуть нельзя; что ты — личность, душа у него человеческая, ранимая.
— Жалко Настю. А ведь убийцы на свободе ходят. Не сегодня, так завтра еще к кому-нибудь полезут, еще кого-нибудь убьют.
— Да,
Саша, наконец, ухватил ускользающую мысль, осмотрел ее со всех сторон, улыбнулся про себя, и внутренне успокоился. Мир, наконец, встал на свое привычное место.
Он решительно встал, и пошел в дом. Пропустив выходящих старух, прошел в горницу, подошел к гробу, наклонился над покойницей и негромко сказал:
— Я отомщу.
Окружающие посмотрели на него. Саша не обратил на них никакого внимания.
— Спи спокойно, бабушка, я отомщу за тебя…
Глава 28
Из дневника Саши Куценко.
"15 мая. Наркомания. Как-то в нашем, вроде бы спокойном, Новопетровске и не заметно ничего. А ведь полно наркоманов. Чего они находят в этой дури? Ведь знают же, что смертельно! Нет, все равно колются, курят, глотают… Не понимаю!
Были, вернее, еще есть, в Новопетровске такие братья — Кузнецовы. Старший брат школу на два класса раньше меня закончил, и в военное училище поступил. Младший был на два года моложе меня. Не знаю, куда он поступать собирался, но только он постоянно играл в футбол за школу, в шахматах разбирался прилично, и учился хорошо. Короче, должен был пойти правильной дорогой.
Тут начался развал страны, старший брат службу бросил, вернулся домой. Сам сидел на игле, и брата подсадил. Теперь, говорят, их не угадаешь — чёрти на кого стали похожи.
А я и не знал. Я думал, что они уехали куда-то. Оказывается — нет. Просто они на улицу выходят редко: у них то кайф, то ломка. А на что живут, я даже и не спрашивал. А то вдруг ответят. Мне не хочется думать, что это могли сделать они.
С другой стороны, как я понял, они все равно не жильцы на этом свете. Им и так умирать скоро.
Вообще, много наркоманов, много. Я только теперь стал это отмечать. Много приезжих, кто на птицефабрику приехал работать, у них дети, их никто толком не знает, поэтому я раньше и не в курсе был: кто там колется, кто там нюхается. Теперь волей — неволей стал обращать внимание.
Но это все фигня. Вопрос вот в чем. Вот этот цыганский поселок. Все прекрасно знают, на что он построен, и что там делается. И все молчат! Все всё знают, и молчат. Цыгане скоро наркоманов вместо лошадей в свои повозки впрягать будут. Хотя, честно говоря, на хрена им наркоманы, у них почти у всех машины хорошие есть.
Кстати, вспомнил. Под Бамутом, некоторые товарищи варили коноплю в сухом молоке, а потом с удовольствием употребляли. И мне предлагали, отказался я. Зачем это? Просто представил, что вернусь домой из армии и скажу: «Здравствуйте, я — наркоман!». И что будет?
Вот и все. И не стал пробовать. Почему же другие пробуют так охотно? Пили бы водку, ладно, тоже неплохо. Почему все-таки именно наркотики?
Ладно, вернемся к цыганам. Я и раньше их как-то старался стороной обойти. Запах от них специфический какой-то. А теперь вообще смотреть без тошноты не могу. Как представлю, что я, например, унижался бы у них под забором за дозу, как другие мои бывшие знакомые делают, так холодеет все.