Снег

Памук Орхан

Ка замолчал и улыбнулся.

— Ay меня все просто, — сказал Неджип с гордостью. — Я хочу жениться на Кадифе, жить в Стамбуле и стать первым научно-популярным писателем-исламистом. Я знаю, что это невозможно, но все же хочу этого. Я не обижаюсь из-за того, что ты не можешь открыться мне, я тебя понимаю. Ты — мое будущее. Я это сейчас понимаю и по тому, как ты смотришь мне в глаза: ты видишь во мне свою молодость и поэтому меня любишь.

В уголках его рта появилась хитрая, счастливая улыбка, и Ка этого испугался.

— Тогда ты — это я двадцать лет назад?

— Да. В научно-популярном романе, который я когда-нибудь напишу, будет в точности такая сцена. Извини, можно я положу руку тебе на лоб?

Ка слегка

наклонил голову вперед. Неджип спокойно, как человек, который делал это и раньше, прикоснулся ладошкой ко лбу Ка:

— Сейчас я скажу, о чем ты думал двадцать лет назад.

— Так, как ты делал с Фазылом?

— Мы с ним думаем одновременно и об одном и том же. А с тобой нас разделяет время. Сейчас, пожалуйста, слушай: однажды зимним днем ты был в лицее, шел снег, а ты был в раздумьях. Ты слышал внутри себя голос Аллаха, но старался Его забыть. Ты чувствовал, что все в мире является одним целым, но ты думал о том, что если ты не будешь обращать внимание на того, кто заставляет тебя это чувствовать, то станешь еще несчастнее, но и умнее. Ты был прав. Потому что ты догадывался, что только несчастливые и умные могут писать хорошие стихи. Ты героически решился на страдания безверия, чтобы писать хорошие стихи. Тебе тогда еще не приходило в голову, что, потеряв этот внутренний голос, ты можешь остаться один в целом мире.

— Ладно, ты прав, я так думал, — сказал Ка. — А ты сейчас думаешь так же?

— Я знал, что ты сразу об этом спросишь, — поспешно ответил Неджип. — Ты тоже не хочешь верить в Аллаха? Или все-таки хочешь, правда? — Внезапно он убрал со лба Ка свою холодную руку, от которой Ка чувствовал озноб. — Об этом я могу тебе многое рассказать. Я слышу внутри себя голос, который твердит мне: "Не верь в Аллаха". Потому что верить в существование чего-либо с такой любовью возможно только тогда, когда беспокоишься, сомневаясь, что этого, может быть, не существует, понимаешь? Я понимаю, что могу продолжать жить и верить в существование моего Прекрасного Аллаха — точно так же, как в детстве я думал о том, что было бы, если бы мои родители умерли; иногда я думаю о том, что было бы, если бы Его не существовало. Тогда у меня перед глазами оживает одна картина. Так как я знаю, что эта картина берет силу из любви к Аллаху, то я ее не боюсь, а с любопытством рассматриваю.

— Расскажи мне об этом видении.

— Ты напишешь об этом в своих стихах? Ты можешь даже упомянуть мое имя в стихотворении. А за это я прошу тебя только об одном.

— О чем?

— За последние шесть месяцев я написал Кадифе три письма. И ни одно из них не отправил. Не потому, что я стесняюсь, а из-за того, что на почте откроют и прочтут. Потому что половина Карса — полицейские в гражданском. И здесь половина собравшихся такие же. Все они наблюдают за нами. А еще и наши за нами наблюдают.

— Ваши — это кто?

— Все молодые исламисты Карса. Им очень любопытно, о чем мы говорим. Они пришли сюда, чтобы здесь что-нибудь устроить. Дело в том, что они знают, что сегодняшний спектакль превратится в демонстрацию силы светских и военных. Говорят, они исполнят эту известную старую пьесу под названием Чаршаф, унизят девушек в платках. На самом деле я ненавижу политику, но мои друзья бунтуют по праву. Во мне они сомневаются, потому что я не такой горячий, как они. Письма я тебе не могу отдать. То есть прямо сейчас не могу, когда все смотрят. Я прошу, чтобы ты отдал их Кадифе.

— Сейчас никто не смотрит. Давай мне письма сейчас, а потом расскажи о видении.

— Письма здесь, но не у меня. Я боялся, что будет обыск при входе. И друзья могут тоже меня обыскать. Давай встретимся снова ровно через двадцать минут в уборной в конце коридора, в него можно попасть через боковую дверь сцены.

— А о видении ты мне тогда расскажешь?

— Один из них идет сюда, — сказал Неджип и отвел взгляд. — Я его знаю. Не смотри в

ту сторону, сделай вид, как будто мы просто беседуем как малознакомые люди.

— Хорошо.

— Всему Карсу любопытно, почему ты сюда приехал. Они думают, что ты послан сюда нашей властью и западными силами с какой-то тайной миссией. Мои друзья послали меня сюда, чтобы я спросил тебя об этом. Слухи верны?

— Нет.

— Что мне им ответить? Для чего ты сюда приехал?

— Я не знаю, для чего.

— Знаешь, но от смущения опять не можешь сказать. — Наступила пауза. — Ты приехал сюда оттого, что ты несчастен, — сказал Неджип.

— Почему ты так решил?

— По твоим глазам: я никогда не видел человека с таким грустным взглядом… И я сейчас тоже несчастлив, но я молод. Несчастье придает мне силы. Я предпочитаю быть несчастным, пока я молод, вместо того чтобы быть счастливым. В Карсе счастливыми могут быть только глупцы или плохие люди. А вот когда я буду в твоем возрасте, я хочу быть совершенно счастливым.

— Моя несчастливость защищает меня от жизни, — сказал Ка. — За меня не волнуйся.

— Хорошо. Ты не рассердился на меня, не так ли? В твоем лице есть что-то хорошее, и я понимаю, что могу рассказать тебе обо всем, что приходит мне в голову, даже о ерунде. А если я скажу что-то такое моим друзьям, они сразу начнут смеяться.

— И даже Фазыл?

— Фазыл другой. Он мстит тем, кто меня обижает, и знает мои мысли. А сейчас скажи что-нибудь ты. На нас смотрит человек.

— Какой? — спросил Ка. Он посмотрел на людей, собравшихся за спинами сидящих: человек с головой, похожей на грушу, два прыщавых подростка, бедно одетые юноши с насупленными бровями, все они сейчас стояли, повернувшись к сцене, и некоторые из них покачивались как пьяные.

— Сегодня вечером не один я выпил, — пробормотал Ка.

— Они пьют оттого, что несчастливы, — сказал Неджип. — А вы выпили для того, чтобы опереться на счастье, скрытое внутри вас.

Но к концу своей фразы он внезапно скрылся в толпе. Ка не был уверен в том, что услышал сказанное правильно. Однако голова его успокоилась, как будто он слушал приятную музыку, несмотря на весь шум и грохот в зале. Кто-то помахал ему рукой, в рядах было несколько свободных мест, оставленных для «актеров», и рабочий сцены из труппы, с полублагородными и получванливыми манерами усадил Ка на свободное место.

То, что Ка в тот вечер видел на сцене, я спустя много лет смотрел на видеопленке, которую извлек из архивов телевизионного канала Карса «Граница». На подмостках разыгрывали маленькую сценку, высмеивавшую рекламу какого-то банка, но Ка много лет не смотрел в Турции телевизор и поэтому не мог понять, где в ней юмор, а где подражание рекламе. И все же ему удалось понять, что человек, пришедший в банк вложить деньги, был изящным щеголем, чрезмерно любившим все европейское. В некоторых отдаленных городках меньше Карса и в чайных, куда не заходили женщины и важные представители власти, театральная труппа Суная Заима, состоявшая из любителей Брехта и Бахтина, играла эту сцену с еще более неприличным смыслом, и изящество щеголя, получавшего карту для банкомата, переходило в ужимки гомосексуалиста, что заставляло зрителей задыхаться от хохота. В другой сценке Ка узнал в последний момент, что усатым мужчиной в облике женщины, наносившей на волосы шампунь и кондиционер «Келидор», был Сунай Заим. Сунай в образе женщины сделал вид, что запихивает в заднее отверстие длинную бутылку шампуня «Келидор», и одновременно неприлично ругался, как делал это тогда, когда хотел успокоить "антикапиталистическим катарсисом", то есть "очищением от капиталистов, как от грязи", толпу недовольных и бедняков в мужских чайных на окраинах городов. Потом жена Суная, Фунда Эсер, подражая рекламе всеми любимой колбасы, взяла и взвесила в руке круг колбасы, неприлично весело произнесла: "Это от лошади или от осла?" — и убежала со сцены.