Снеговик
Шрифт:
— Да к чему вы это все, шеф?
— К тому, что пострадает доверие населения к столичной полиции. Дерьмо льется вниз, Харри. Чем выше начинают, тем его больше. А все потом вывалится на простого человека, что стоит в самом низу. Как только мы потеряем доверие, Харри, как только народ подумает, что полиция допустила такой промах, всё — мы проиграли. Контроль потерян. Я полагаю, ты понимаешь, что стоит на кону.
— Шеф, у меня мало времени, — сказал Харри.
Начальник Управления перестал изучать взглядом городскую панораму
— Ты знаешь, что означает «камикадзе»?
— Безбашенный японец, который направляет свой самолетик на американский авианосец.
— Я тоже так думал. А Гуннар Хаген сказал, что сами японцы это слово никогда не употребляют, это какая-то ошибка американских шифровальщиков. Камикадзе — это название тайфуна, который спас японцев, когда они воевали с монголами когда-то там в одиннадцатом веке. Переводится как «ветер божественного провидения». Поэтично, да?
Харри не ответил.
— И теперь нам нужен такой ветер, — сказал шеф.
Харри медленно кивнул. Он понял.
— То есть кто-то должен взять на себя вину за то, что Катрину Братт взяли в полицию? И не раскусили? Короче, за все это дерьмо? — назвал вещи своими именами Харри.
— Конечно, мне не по себе оттого, что я вынужден просить тебя об этом. Особенно потому, что я прошу спасти и мою шкуру. — И начальник Управления полиции снова перевел взгляд на город. — Муравейник, Харри. Вечный муравейник. Безропотный труд, лояльность, самоотречение — все это нужно только в муравейнике.
Харри провел ладонью по лицу. Предательство. Кинжал в спину. Трусость. Он попытался проглотить ярость. Убедить себя, что начальник прав. Кем-то нужно жертвовать, причем вина должна остаться на как можно более низкой ступени полицейской иерархии. Довольно справедливо. Вот только надо успеть сначала допросить Катрину Братт.
Харри выпрямился. Он даже испытал некоторое облегчение, потому что давно чувствовал, что с ним покончено. Так давно, что успел с этим смириться. Так покидали сцену его коллеги из общества мертвых полицейских: без фанфар, без почестей, оставив за собой только уважение тех немногих, кто знал всю подноготную. Муравейник…
— Я понимаю, — согласился Харри. — Вы только проинструктируйте меня, что конкретно я должен сказать. Но, полагаю, мы в любом случае должны объявить о пресс-конференции, которая состоится через несколько часов, когда у нас будет больше информации.
Начальник управления покачал головой:
— Ты не понимаешь, Харри.
— В деле возникли новые обстоятельства…
— Но об этом доложишь не ты.
— Мы проверим… — Харри запнулся. — Что вы сказали?
— Предложение было именно таким, но Гуннар Хаген с ним не согласился и решил взять всю вину на себя. Он сейчас у себя в кабинете пишет объяснительную. Я хотел тебе об этом сообщить, чтобы ты все знал до начала пресс-конференции.
— Хаген? — переспросил Харри.
— Отличный солдат, — ответил шеф
Харри посмотрел на удаляющуюся спину и почувствовал, как в кармане завибрировал мобильный. Он взглянул на дисплей, чтобы решить, стоит ли отвечать.
— Love me tender, — сказал Холм в трубку. — Я в Институте судебной медицины.
— Что у тебя?
— Между волокнами дерева обнаружена человеческая кровь. Тётя в лаборатории, правда, сказала, что на анализ ДНК это вряд ли потянет, но группу она определила. И знаешь что? — Бьёрн Холм выдержал было паузу, но тут до него дошло, что Харри наверняка ни разу не играл в «Кто хочет стать миллионером?», так что он продолжил: — Кровь редкая, встречается не часто — у двух человек из сотни. А в уголовном архиве таких всего сто двадцать три счастливчика. Так что если у Катрины Братт обнаружится именно эта группа, у нас на руках будет довольно веское доказательство того, что кровь на полу в сарае у Оттерсенов — ее.
— Свяжись с управлением, у них есть список всех сотрудников с указанием группы крови.
— Есть? Так, черт, я прям сейчас и проверю.
— Но только не очень расстраивайся, когда узнаешь, что у Катрины не вторая отрицательная.
— Елы-палы, откуда ты-то знаешь, что это вторая отрицательная?
— Сможешь встретиться со мной в Институте анатомии?
Было уже шесть часов, так что большая часть персонала больницы «Саннвикен» разошлась по домам. Только в кабинете Хьерсти Рёдсмуэн еще горел свет. Психиатр подождала, пока Мюллер-Нильсен и Эспен Лепсвик откроют блокноты, затем заглянула в свой и начала:
— Катрина Братт рассказала, что сильно любила отца. Она была подростком, когда газетчики выставили его жестоким, склонным к насилию человеком. Для нее это оказалось страшной травмой. В школе из-за этого она стала изгоем. Вскоре родители развелись. Когда Катрине исполнилось девятнадцать, отец исчез. Одновременно были убиты две жительницы Бергена. Следствие зашло в тупик, но и в самом полицейском управлении, и за его пределами поговаривали, что это ее отец убил тех женщин, а потом, поняв, что выкрутиться ему не удастся, покончил с собой. Именно тогда Катрина приняла решение стать сотрудником полиции, раскрыть убийства и реабилитировать имя отца.
Хьерсти Рёдсмуэн подняла глаза. Никто из мужчин не записывал, они просто смотрели и слушали.
— Она поступила в полицейскую академию, — продолжила Рёдсмуэн, — вскоре после выпуска получила назначение в убойный отдел в Бергене и сразу же в свободные от службы часы принялась за пересмотр документов по делу ее отца. Об этом узнало начальство и прекратило ее изыскания, а Катрину перевели в отдел нравов. Совпадает это с вашими данными?
— В точности, — ответил Мюллер-Нильсен.