Снобы

Феллоуз Джулиан

– Просто хочу, чтобы ты с ней поговорил.

– Ну, я предполагаю, ты вряд ли захотел бы, чтобы я ее выкрал. – Я поставил бокал на стол. – Но что я ей скажу? Я думаю, она не в себе. Но не думаю, что если я ей об этом скажу, что-то изменится, если она не слушает ни тебя, ни свою мать.

Бедная миссис Лэвери! От такой новости и до харакири недалеко.

– Я понимаю, но… – Чарльз помолчал. – В смысле, ты же знаешь мир, в котором вращается этот парень, Саймон. Мне не хотелось бы быть грубым, понимаешь? Но разве это тот мир, который понравится Эдит? Она об этом вообще думала?

А вот это был довольно сложный вопрос, причем значительно сложнее, чем Чарльз мог себе представить. Никогда не знаешь, понравится ли человеку мир

сцены. Адела мгновенно почувствовала себя там как рыба в воде и смогла без труда сочетать его со своей другой, более традиционной жизнью. Она обнаружила, что ей нравится ментальность этих людей, постоянно живущих на грани кризиса, на осадном положении – то пир, то голод. Для других, для моей тещи к примеру, люди сцены – это кошмарная толпа неопрятных хулиганов, с тоннами косметики на лице, путешествующих из постели в постель, устраивающих пьяные дебоши в ресторанах. В этой картине тоже немало правды. Чарльз принадлежал к этой второй школе. Ему было занятно поддерживать знакомство с актером, но не случайно единственный из его знакомых актеров вырос в достаточно традиционном окружении. Если он заходил к нам выпить стаканчик, ему было интересно посмотреть на людей, которых он видел в телесериалах, но у него не было ни малейшего желания пытаться с ними дружить. Вот одна из самых больших трудностей для него во всей этой истории. Для него было непостижимо, чтобы Эдит, видевшая его мир изнутри, мир, который, прежде всего, изящен, и чья жизнь проходит в чарующих интерьерах, могла бы сознательно отринуть его ради общества, которое его самого привлекало не больше, чем кукольный дом.

Конечно, опасность артистического мира, даже для тех, кого сначала манил его поверхностный блеск, заключается в том, что всегда рискуешь из него вырасти. Вы выбираете яркие цвета вместо более приглушенных оттенков, ежедневные взлеты и падения вместо ровного хода жизни, и для многих наступает момент, когда рыдания в гримерной, интриги против директоров, телефонные звонки посреди ночи в поисках сочувствия становятся обыденностью, пустяками, которые занимали в молодости, но надоели теперь. Некоторые актеры борются с растущим чувством пустоты, находя себе «дело», стараясь извлечь какую-нибудь пользу из собственного пристрастия каждый день вести тяжелую борьбу и переживать серьезные потрясения. Нет ничего проще, чем собрать толпу разгневанных актеров, которые будут протестовать против чего угодно. Но не все разделяют вкус к высоким целям и протестам, а меньше всего – прагматики. Есть еще одна опасность, которой не всегда удается избежать именитым деятелям сцены: можно связать свое имя с таким количеством выступлений за то или иное благородное дело, что вес твоего вклада в конце концов становится очень маленьким. В общем и целом, лучшее лекарство от пресыщения удовольствиями закулисных сплетен – добиться очень большого успеха. Деньги и положение, которые приносит с собой известность, сами по себе неплохое развлечение, но они еще заставляют волей-неволей вести более разностороннюю жизнь. Эта мысль вернула меня к тому, насколько Эдит приспособлена к своему новому существованию. Я попытался ответить честно.

– Я думаю, это будет зависеть от того, насколько хорошо пойдут дела у Саймона.

Чарльз нетерпеливо встряхнул головой:

– Я не говорю, что она была бы против съехаться с Джудом Ло, но насколько способен добиться успеха этот парень? Я о нем никогда не слыхал. Эдит привыкла жить на широкую ногу, знаешь ли.

Я знал.

– Трудно сказать. Он начал получать предложения на неплохие роли. Он может получить главную роль в сериале, и тогда дела у него пойдут в гору.

– Но этого может и не случиться.

Это было неоспоримо. Люди со стороны говорят о «преуспевающих» актерах, имея в виду звезд, о которых слышали, или о «неудачниках», имея в виду шестьдесят процентов, которым не удается заработать и на приличное существование. Не надо быть математиком,

чтобы высчитать, что между этими двумя категориями существует немалочисленная группа, у которой дела идут вполне неплохо, эти люди зарабатывают приличные суммы, известны в своих кругах, и любого из них могут однажды выбрать для нового телешоу, и тогда его судьба переменится, как пишут в газетах, «за одну ночь». Это – ловушка сценической жизни. Нетрудно махнуть рукой и заняться чем-то другим, если ничего не получается, но очень сложно – если до успеха рукой подать. Саймон Рассел определенно относился к этой категории.

Я выгадал себе передышку, когда принесли основное блюдо.

– Чарльз, беда вот в чем: я не могу привести такой аргумент, который мог бы все кардинально изменить. Как я тебе уже сказал, я думаю, что Эдит порядком не в себе, но она взрослая женщина. Отказаться от того, что предлагал ей ты, чтобы жить с актером среднего дарования и еще более средними средствами к существованию, – я этого не понимаю. Но она все это знает, так что я ума не приложу, что я такого мог бы к этому добавить, чтобы это помогло.

– Наверное, она его любит. Наверное, дело в сексе. – Последнее слово он произнес громче и резче, и двое мужчин за соседним столиком коротко взглянули в нашу сторону.

– Секс – может быть, – ответил я. – Но я очень сомневаюсь, что она его любит.

Чарльз неодобрительно нахмурился.

– Я не очень понимаю ход твоих мыслей, – сказал он и занялся косточками своих бараньих котлет, яростно их отскабливая, будто отчаянно стремясь заполучить всю съедобную плоть до последнего кусочка.

Было ясно как божий день, что Чарльз не был готов признать, что его жена может различать эти два элемента, что она может потакать желаниям своего тела, которые никак не затрагивают ее сердце. Это меня в нем восхитило.

Больше мы почти ничего не сказали. Я знал только, что когда я снова оказался на Пиккадилли и шагал вдоль аркады «Ритц» к метро «Грин-парк», я дал согласие позвонить Эдит и попытаться ее «образумить».

Глава пятнадцатая

Эдит и сама вроде бы была не прочь встретиться, «если ты не начнешь читать мне морали». Нечему и удивляться. У Фрейда есть для этого специальное выражение – «стремление открыться», которое таится в каждом из нас. Она жаждала обсудить все это с кем-то, кто знает всех действующих лиц, и, учитывая, что она ждала сочувствия от своего слушателя, возможно, я был единственным подходящим кандидатом. Мы остановились на дешевом, но жизнерадостном ресторанчике на Милнер-стрит (увы, его давным-давно уж нет, он пал жертвой застройщиков), куда мы иногда заходили в эпоху ее работы в агентстве по недвижимости. Когда я пришел, она уже сидела в отдельной кабинке в углу. Она повязала голову шелковым шарфом, сильно надвинув его на лоб. Все это было так волнительно.

– Я так полагаю, тебя Чарльз на это вдохновил?

Я кивнул, так как полагал так же.

– Как он там?

– А ты как думаешь?

– Бедный дорогой.

– Вот уж точно.

Она сердито сморщила нос:

– Эй, не заставляй меня чувствовать себя чудовищем.

– Но, по-моему, ты и есть чудовище.

Нас прервали, наверное, как раз вовремя. Подошла официантка. Ну да, было видно с первого взгляда, что Эдит от души наслаждается своим приключением.

– Как там Саймон? – спросил я.

– Ой, просто замечательно. Обедает с новым агентом. Она, с очевидностью, считает его прямым наследником Саймона Мак-Коркиндейла.

– И это хорошо?

– Очень хорошо, – резко сказала она, бросив на меня предостерегающий взгляд. – В любом случае лучше, чем его прошлый агент, который постоянно был уверен, будто Саймону повезло, что вообще удалось заполучить хоть какую-то роль.

– Он сейчас работает?

– Он вот-вот начнет играть в Брумли. Возобновляют «Ребекку». Они, похоже, надеются, что она перейдет в Вест-Энд.