Собачий бог
Шрифт:
– Хорошо стреляешь, касатик! – с цыганским акцентом крикнула она.
Бракин лихорадочно вставлял новую обойму. Если изрешетить ей ноги, перебив все кости, может быть…
Но он не успел. Она приблизилась бесшумно и почти мгновенно, глаза горели на тёмном красивом лице, а руки со скрюченными пальцами вытянулись вперёд, потянулись к Бракину.
– А ну, отползай! – не своим голосом вдруг крикнул Уморин.
Падая на спину, Бракин уже ничего не соображал. Но все же попытался отползти.
Потом позади него что-то звякнуло, фыркнуло, заплескалось, и зашумело.
Бракин
Сначала Наташка крутилась на месте, увёртываясь от бившей в нее сильной струи воды, которая схватывалась льдом почти на глазах. Потом её сшибло напором. Она даже не смогла откатиться: вода накрепко припаяла её к дороге. Она еще шевелилась, ломая наросты льда, но лед становился все толще, и через некоторое время на дороге остался лежать огромный комок оплывшего льда, внутри которого чернела изломанная фигура.
Уморин отпустил рычаг. Он чуть ли не с ног до головы тоже был покрыт ледяной коркой. И, отбивая лед, весело похрустывал, приплясывая на месте.
– Теперь, значит, не встанет, – удовлетворенно сказал он.
– Видимо, до весны, – мрачно буркнул Бракин, поднимаясь на трясущихся от слабости ногах.
Саб прошел вдоль забора подальше от ворот. Оглянулся на Аленку, присел.
– Садись мне на плечи. Держись крепко. И ничего не бойся.
Аленка не без труда взгромоздилась на мощные покатые плечи, покрытые густым серебристым волосом. Свесила ноги, шёпотом спросила:
– А держаться – за голову?
Саб не ответил. Аленка зажмурилась и обхватила рукой косматую голову, с ужасом ожидая, что сейчас нащупает страшную звериную морду. Но под руками была мягкая шерсть, и она крепко ухватилась за то, что показалось ей лбом.
Внезапно переулок отскочил вниз и у Аленки захватило дух. Она зажмурилась крепко-крепко, как могла. А когда открыла глаза, увидела: они были на крыше деревянной пристройки к дому. Вокруг всё было заметено снегом, и теперь она уже не смогла бы найти могилу с телом несчастного Джульки.
– Я спрячу вас на чердаке, – сказал Саб.
И снова подпрыгнул. Аленка не успела зажмуриться, – только моргнула: они оказались на крыльце, перед дверью, заколоченной досками крест-накрест.
– А как же… – начала она и замолкла.
Она хотела спросить: «А как же мы попадем на чердак?». Но не успела: они уже были на чердаке.
Здесь было темно, мрачно, но пахло не мышами и пауками, а морозом и снегом.
В чердачное окошко заглядывал месяц, и, кажется, одобрительно кивал.
Саб медленно опустился на корточки, Аленка съехала с пушистой спины.
Саб уложил Тарзана.
– Здесь есть дверца, но она закрыта на замок и заколочена досками, – сказал Саб. – Здесь вы в безопасности. Но помни, что бы ты ни увидела, ни услышала, – сиди тихо, как мышь, и не выдавай себя. Поняла?
Аленка, сидевшая на корточках перед Тарзаном, кивнула.
Саб пододвинул ей какой-то узел
– Садись здесь. Следи только за Тарзаном. Скажи ему, чтобы он молчал.
Саб повернулся – и исчез.
Прошло совсем немного времени, а Аленка уже замерзла. Она совала ручки за пазуху, втягивала голову в плечи, но это плохо помогало. Холод пробирался под капюшон пуховика, щипал уши. Холод крепко впился в пальцы и не отпускал их.
«Как бульдог», – подумала Аленка.
Пол на чердаке был засыпан тонким слоем снега. Но у окна, у дверцы и вдоль стен снег лежал волнами.
Аленка встала, походила. Снег поскрипывал под ногами.
Над головой были балки, с которых бахромой свешивалась изморось, похожая на причудливо изорванные тряпки.
Аленка дошла до окна, выглянула. Отсюда был виден кусочек двора и соседний дом, а дальше – белые крыши, печные трубы, и черное-черное небо, в котором ярко горел месяц.
Позади обиженно тявкнул Тарзан.
Аленка быстро вернулась к нему. Сунула руку под пальто, нащупала морду Тарзана, погладила его. Отвернула пальто, чтобы Тарзан тоже видел, где они находятся.
Снова села. И снова мороз начал пробирать её до костей.
А потом где-то вдали, за белыми крышами и скрюченными от мороза деревьями послышался тянущий вой.
Тарзан шевельнулся, рыкнул.
– Ну, что ты, глупый, – это собака воет, – дрогнувшим голосом сказала Аленка. И словно в ответ в голове возникло страшное слово: «волк». Это не собака. Это волк. Это жестокая волчья богиня…
Аленка похолодела.
Она отвернула пальто, легла рядом с Тарзаном, прижалась к нему, обхватила руками за шею.
Тарзан молчал, только шевельнул хвостом.
Вой прекратился. Аленке стало вдруг тепло и спокойно. Она устроилась поудобнее, закрылась полой пальто, положила кулачок под щеку, уткнулась носом Тарзану в бок. Бок был горячий, и от шерсти пахло какой-то медициной. Это от повязок, сообразила Аленка. Повязки наложил этот странный квартирант Ежихи. Он был похож на Саба. Он был таким же добрым. А может быть, Саб просто умел превращаться в человека. Он же все-таки бог, хотя и не совсем, потому, что ему никто не молится. А боги, которым не молятся, скорее всего, умирают. Не так, как люди. Как-нибудь по-другому. Умирают долго-долго, дряхлеют, становятся прозрачными, а потом тихо исчезают.
А может быть, они постепенно превращаются в обыкновенных людей? В таких, как этот добрый ежихин квартирант. Только, наверное, они остаются бессмертными. Или живут долго-долго. Ведь богов было много, ужасно много. В каждом городе, в каждой деревне. Вот у остяков, баба рассказывала, сколько деревьев и ящериц – столько и богов.
Поэтому люди почти как боги. Не все, конечно. Некоторые…
Вот и всё.
Аленка задремала. И ей начал сниться сон. Очень страшный сон.
Два силуэта плавали в сиреневой мгле, между небом и землей, в неведомом, потустороннем мире. Один – громадная лежащая волчица с гордо поднятой головой. Второй – мохнатое существо без лица, но с огромными, ясными глазами.