Собачий бог
Шрифт:
Штаден выговорил по буквам:
– Бра-га… Это есть крепкий квас? Хорошо. Будем пить квас.
Пьянея, Штаден начинал говорить с сильным акцентом, путал слова, забывал.
Неклюд пил, не пьянел, только становился задумчивым.
– Ты собаку видел? – спросил Штаден, прямо взглянув ему в глаза.
– Собака у нас одна, и не всегда углядишь за ней, – сказал Неклюд. – Дьяк Коромыслов зовут.
– Дьяк – тоже собака? – не понял Штаден, вообразив, что Коромыслов превратился в оборотня.
– Собака, да
Штаден махнул рукой.
– Про это мне известно. Мне тоже цыдульки везут, знаю я, о чем Коромыслов пишет. Это мне всё равно. Служба моя скоро кончится. Я вернусь в фатерлянд. И позабуду про ваших собак.
Он потерял на мгновение нить разговора, вспомнив о фатерлянде, таком далеком отсюда, от этих страшных снежных полей и перелесков.
Стукнул кулаком по столешнице.
– Я спрашивал тебя не про дьяка. Про эту белую нечисть, что увязалась за нами в походе.
– И эту видел, – спокойно сказал Неклюд. – Как не видеть? Она сегодня за овином яму в снегу рыла.
– Яму? – удивился Штаден.
– Ну. Всеми четырьмя лапами, – только снег летел.
– Зачем?
– Да кто его знает… А только в народе говорят – это к покойнику в доме.
Штаден вздрогнул, опрокинул чарку по-русски.
– У вас не только попы глупые, но и народ совсем глупый, – сказал он.
Вытер усы рукавом.
– Много Богу молитесь, а в Бога не верите. Собакам верите, да всему, что старухи скажут.
Неклюд промолчал.
Штаден встал, пошатываясь.
– А теперь – спать. Квас крепкий. И ты ложись.
Неклюд дождался, когда Штаден, кряхтя, разденется за занавеской. Палашка кинулась было ему помогать, – Штаден прогнал.
Через минуту он захрапел. Палашка стала убирать со стола, и Неклюд молча, с равнодушным лицом, ухватил её за крепкую ягодицу, подтащил к себе, усаживая на колени.
– Что ты, как зверь какой, – вполголоса сказала она. – Иди на лавку, я приберусь – приду.
Штаден застонал и проснулся.
Над ним стоял Неклюд, в холщовой рубахе, красный со сна. Держал в руке восковую свечку. Лицо его было встревоженным.
– Вставай, хозяин, – вполголоса сказал он. – Из Москвы верный человек прибыл. С дурными вестями. А Коромыслова – нет нигде. Исчез Коромыслов, пропал.
– Что такое? – Штаден приподнялся, мотнул головой и охнул от боли.
– Бежать бы нам надо, – сумрачно сказал Неклюд. – Слышно, царь опричниками недоволен. Грешили, мол, много, а грехи замаливать некому, кроме, значит, его самого.
Штаден приказал подать кафтан, накинул на плечи.
Сел к столу, сказал:
– Зови гостя.
Неклюд помялся, роняя капли воска.
– Может, опохмелишься?
– Это что? Это опять надо вино пить?
– Ну
– Нет. У нас это не в обычае. Зови, говорю!
А через час с небольшим, в самое глухое время ночи, выехали со двора Штадена двое саней. Сам Штаден сидел в кибитке, завернувшись в свое беличье одеяло и накрытый шубой с огромным стоячим воротником.
Следом за санями верхом скакал Неклюд и еще трое-четверо самых преданных опричников.
Отъехав версты три, остановились. Здесь был пригорок, и кто-то оглянулся, – ахнул.
– Пожар!
Штаден не без труда выпростал себя из-под шубы и одеяла, встал на снег. Далеко внизу, там, где осталась его деревенька, взвивались к небу языки пламени. Слышались треск и истошные крики какой-то бабы. С колокольни ударили в набат.
– Ну, брат, беда, – сказал Неклюд. – Неспроста это все.
– Почему?
– А поджог ведь кто-то. Может, мужики, а может, и сам дьяк.
– А для ча?
– Кто знает, что у него на уме… – Неклюд покачал головой в гигантской островерхой шапке с собольей опушкой. – И собака яму рыла – тоже неспроста.
– Куда едем-то? – спросил Неклюд спустя некоторое время.
Уже совсем рассвело, черный лес стоял стеной вдоль дороги.
Штаден молчал.
– Я так полагаю, что в Москву нам нельзя, – сказал Неклюд.
– Тогда – в фатерлянд, – ответил Штаден.
– Ясно. – Неклюд обернулся к спутникам и крикнул: – Значит, сворачивайте, братцы!
– Это куда? – спросил Штаден, высовывая голову из-под шубы.
– Неприметными дорогами поедем. В Литву.
– А ты знаешь, где Литва?
– Как не знать! – усмехнулся Неклюд. – Я уж там бывал: Феллин-город воевал…
– А-а! – сказал Штаден и снова сунул нос в шубу. Задремал.
Сани потряхивало – кони бежали шибко по едва видной, пробитой в глубоких снегах колее.
А потом пошли медленней, и Штаден, очнувшись, догадался: колеи не стало, заехали в глушь, в бездорожье. Тревожное предчувствие шевельнулось у него в душе. Он нащупал кинжал на поясе, пожалел, что ручница – так русские называли пистоли, – лежит в ящике, незаряженная.
– Ну, значит, всё, – раздался спокойный голос Неклюда. – Вылазь, нехристь тевтонская.
Штаден завозился под шубой, торопливо открывал ящик, доставал пистоль, пороховницу.
– Вылазь, я те грю! Не хочим шубу кровью мазать. Шуба-то не твоя, боярская, – с имения Лещинского.
– А? – сказал Штаден. – Здесь плохо слышно. Зачем шуба? Сейчас, сейчас…
Торопливо сыпал порох, вкатывал круглую пулю. Порох сыпался мимо, пуля не лезла в ствол.
Неклюду, наконец, надоело. Он нагнулся прямо с седла, откинул полог кибитки, вгляделся в темноту. Услышал шипение, треск… Почувствовав запах, отшатнулся.