Собака
Шрифт:
VI
Действительно, капитан взошел на палубу, видимо расстроенный.
Что-то растерянное, жалкое и недоумевающее было в его осунувшемся и словно постаревшем лице.
Он вошел в каюту, беспомощно опустился в кресло и задумался.
Наконец он переоделся и велел Никишке позвать старшего офицера.
— Не
— Я уже передал ваше приказание, Петр Александрович!
— Отменить.
— Есть!
— Мичмана Неверина выпустить из-под ареста.
— Слушаю-с.
— И… и новый адмирал недоволен мною… Я, видите ли, бесцельно жесток с командой… Очень недоволен… И показал мне газеты… Нынче и газеты принимаются во внимание… Как же-с.
— Какие газеты?
— Прошлогодние, американские… когда мы были в Сан-Франциско…
— Что ж там, Петр Александрович?
— Адмирал нашел, что в газетах писали позорные обо мне вещи… Что на рейде раздавались крики наказываемых людей… Видно, не надо было пороть в чужом городе да еще у подлецов, которые всякие пустяки печатают в газетах… Это, конечно, ошибка с моей стороны… Надо было пороть в море… И адмирал — он ведь нынче против строгих наказаний, а давно ли отлично перепарывал всех марсовых, если работали на минуту позже? — так он спрашивал: правда ли хоть часть того, что описано в газетах… Я, конечно, не врал ему… Мне нечего было стыдиться… Я сказал, что действительно строго наказывал матросов и считал себя вправе наказывать, чтобы корвет был в исправном виде, как следует военному судну… И не скрыл, что хотел поймать беглеца, если консул не хотел мне поймать негодяя… И доложил, что если я и строг, то ради пользы службы… Зато у меня и работают!.. Марселя в пять минут меняют… Но… адмирал нашел, что будто бы всего этого можно достичь и без порки… Новые, видите ли, веяния,
— Читал.
— Сказал, что назначит следствие, а пока… пока…
Челюсти капитана затряслись.
— А пока адмирал отрешил меня от командирства… Завтра съеду на берег и уеду в Россию… Советует подать в отставку… Новые, говорит, порядки… Телесные наказания отменены… Требования от капитанов иные… А я-то чем виноват! — прибавил капитан.
Он, видимо, не понимал, за что должен подавать в отставку. До сих пор его считали образцовым капитаном и вдруг…
— Больше не будет приказаний, Петр Александрович?
— Отпустить команду на берег и сегодня же примите от меня корвет…
Старший офицер ушел.
На корвете скоро узнали о новости, и корвет точно ожил. Обрадованные матросы благословляли адмирала. Многие крестились, что избавились от Собаки.
— Одно благоухание! — говорил, заплетая языком, баталер, возвратившись вечером с берега.
— Собаке бы скрозь строй! — кричал Лещиков, поднятый с баркаса на гордешке.
Собака слышал эти слова и не приказал “снять” шкуру с Лещикова.
Капитан долго ходил в эту ночь взад и вперед по шканцам и о чем-то думал и, казалось, чего-то не понимал.
С берега, горевшего огнями ярко освещенных домов, доносились звуки музыки. А усеянное звездами небо было так красиво. И ночь была тепла и обаятельна.
Но капитан ничего этого не чувствовал.
Ему жаль было расставаться с “Могучим”, которым командовал пять лет.
Ему тяжело было оставлять морскую службу, которую любил и с которой свыкся.
И он ходил по палубе, и по временам его вздрагивающие губы шептали:
— За что? За что?