Собаки!
Шрифт:
Несколько скучающих воинов остановилось, прислушиваясь. Прибежали мальчишки.
— Все мы знаем, как устроен Мир, — Олаф обвёл глазами слушателей. — Наша Земля, подобна этой миске с водой и камнями, — он поднял с помоста и показал всем старое медное блюдо с высокими краями. — А она покоится на спинах трёх огромных Хальденстёваре, тут Олаф кивнул на своих собак. — Теперь, смотрите внимательно!
Он осторожно поставил блюдо на спины Хальденстёваре, которые немедленно сбросили его.
— Видите, — завопил Олаф. — Не держится! И никогда не удержится!
— Земля
— Да, какая разница? — вдруг перешёл на свистящий шёпот Плешивый. — Разве я о том? Просто она не может держаться на трёх собаках! Понимаете? Собак должно быть не три, а больше! — он снова возвысил голос. — Сотни, а, может быть, сотни сотен Божественных Хальденстёваре. Представьте себе полную площадь псов, а на них сверху положите огромную миску. Как бы собаки не хотели, а Землю им не уронить! Кто? Кто оспорит мои слова?
Слушатели заволновались, заспорили, жрец надменно сплюнул и ушёл…
Близился вечер, но народ на площади всё прибывал. Даже те, кто собирался сегодня покинуть ярмарку, остался. Гул голосов то нарастал, то становился тише. Иногда разгорались потасовки, и туда немедленно спешили королевские стражники. Когда стемнело и зажглись факелы, пролилась первая кровь. Толпа, переругиваясь и ощетинившись мечами, распалась на две части.
— Три! Только три, болваны, — кричали одни.
— Сотни! Сотни Хальденстёваре! — неслось им в ответ.
Какой-то ярл хриплым голосом собирал своих людей, звякало оружие, женщины исчезли.
— Эй, вы! — голос короля Харольда, похожий на рёв горного тролля, враз заглушил все звуки. — Заткнитесь и слушайте меня.
Харольд, пошатываясь, взошёл на помост. Король был в простой холщовой рубахе и изрядно пьян.
— Какого чёрта вы тут не поделили?
Народ опять сгрудился на площади и вытолкнул вперёд Олафа, которому уже успели разбить нос и разорвать куртку. Тот, опасливо поглядывая на короля, вкратце изложил своё видение мироздания.
— Умно, — ухмыльнулся Харольд. — Но, как я вижу, не всем это нравится?
Толпа опять заволновалась.
— Тихо, — посуровел лицом король. — Пусть выдут десять человек, из тех, кто за трёх собак, и десять, кто за сотни.
Народ отхлынул от помоста, оставив два десятка человек.
— Завтра, — зевнул Харольд, — погрузитесь на корабль и поплывёте на край Земли. Посмотрите оттуда, сколько всего собак. Расскажете нам, — захохотал он. — И этого, — король кивнул на Олафа, с собой возьмите. Сукиного сына…
Греческий заячий гонч Заур всю жизнь прожил в городской квартире. Никогда не был ни в Греции, ни на охоте, ни разу не видел зайца. Наверное, в связи с этим у него к старости начал портиться характер. Заур приобрёл привычку прятаться в прихожей, ложиться на живот и вытягивать впереди себя лапы, на которые кто-нибудь
Собаки всё же очень похожи на людей…
Своего истрийского пса Бу-Бу мсье и мадам Кордэ любили, как умели. Поставили ему будку во дворе и два раза в день выносили миску с едой.
— А малыш то, растёт, — иногда замечал мсье Корде, выходя в сад выкурить сигару.
— Любишь ты сказать какую-нибудь банальность. Псу нужен хозяин, а не такой говорун, как ты, — обрывала его мадам.
Но Бу-Бу прекрасно рос и без хозяина. Играл себе на клумбах, выслеживал кротов, старательно метил деревья, весело лаял на прохожих, а в жару дремал в конуре. Вот там-то его и укусил муравей-мутант.
Тут надо отметить, что все насекомые мутанты обязательно должны кусаться. И обязательно впрыскивать в жертву яд или вслюнивать слюну. «Вслюнивать», наверное, неправильное слово, но не вплёвывать же! Ещё можно сказать — наслюнивать. Бог с ним. Главное, что впрыснутый (или вплюнутый) Бу-Бу немедленно принялся мутировать.
Сначала у него из боков выросла пара новых лапы. Теперь псу стало легче отрывать кротов и бегать по саду.
— А малыш то, разрастается, — отметил как-то мсье Кордэ.
— А что прикажешь делать собаке, которая предоставлена сама себе? — немедленно парировала мадам.
Затем у Бу-Бу, между второй и третьей парой лап образовалась тончайшая талия. Это доставляло некоторые неудобства, но пёс скоро привык.
— А малыш то, стал следить за фигурой, — добродушно усмехался мсье Кордэ.
— Знаешь, в конце концов, это низко, — обиделась мадам.
А Бу-Бу продолжал меняться. Теперь у него на голове покачивались два уса, шерсть облезла, а тело покрылось хитином. Однажды ночью пёс разобрал ограду и соорудил над будкой нечто вроде муравейника.