Собиратель сердец
Шрифт:
А потом он вспомнил последнюю девушку и схватился за край постамента. Следы ее крови не остались на губах Спящего принца. Под его ногтями должна была остаться кровь, она должна была засохнуть на его губах. Но этого не было. Прошло много лет с последнего прихода Вестника. Стены обрушились сильнее, постамент пострадал. Прошли не дни и недели. Годы, десятилетия миновали без него.
Ее волосы были каштановыми. Теперь он это помнил. Ее волосы были каштановыми, а глаза голубыми. Если бы он мог чем-то сделать ставку, он бы поставил на то, что его глаза были голубыми.
А потом он вспомнил, кто
Он – Вестник.
Он вдохнул, удивляясь простоте движения: вдох и выдох, об этом даже не нужно было думать. Какое чудо, просто магия, что его тело снабжало себя без его помощи и разрешения. Он понял, что его тело делает и другие вещи: живот урчал, он был голоден. Как только он подумал об этом, он заметил, что горло пересохло, он хотел пить. Все это происходило внутри него, пока он думал о другом. Невероятно. А потом другая боль, тянущая, внутри него, между сердцем и животом. Он поднял голову и увидел три звезды, пылающие на небе. И он это тоже вспомнил.
Ядовитая стрела воспоминания: женщины в темных плащах с капюшоном читали заклинание, он сжался, скорчил пальцы, как когти и дрожал, его ладонь была в коричневых пятнах, сжимала трость. Его спящего отца окружали женщины в капюшонах, говорили слова, которые он не слышал с детства. Когда-то он был мальчиком. А потом молодая женщина с ослепительной улыбкой и серебряными волосами порезала его руку и собрала кровь.
Еще воспоминание. Его отец проснулся. Он ощутил радость, а потом ужас, когда увидел, как тот потянулся к девушке. Кровь, зубы, крики, вспышка стали и резкий лающий смех. Кометы пылали над ними. Первый раз.
Они снова были там, он видел три пылающих огня в ночном небе. Они были там каждый раз? Он не был уверен.
Пора было идти.
Он посмотрел на отца, склонив голову.
Скоро он его снова увидит.
*
Было сложно следить за временем. Дважды сменились тьма и свет с момента его пробуждения среди обломков башни. Когда он ушел, спустившись с головокружительной высоты на землю, он увидел, что природа сильнее захватила город Таллит, что раньше был прекрасен. С последнего раза стало еще больше домов и деревьев, что теперь были связаны между собой. Ветви торчали из проемов от окон. Плющ покрыл железные врата. Олень ходил среди магазинов, словно искал еду, белки как часовые сидели на стенах города.
Он избегал маленькие поселения, следил издалека, как дым поднимается в небо, слышал эхо голосов, которые приносил теплый ветерок. Он добрался до реки и пересек ее, сначала попив из нее холодной воды. Серебряная рыбка отплыла от места, куда упала его тень. Днем было теплым солнце, воздух пах сладко. Ночью было прохладно, но кометы бодро горели, и он укутывался в украденный плащ и смотрел на них, пока не поднималось солнце.
Он прошел через рыбацкую деревню: белые домики, крохотные лодочки с яркими парусами, золотой песок, чайки, бросающиеся к морю и кричащие. Он шел по деревне быстро, надеясь, что не ощутит зов. Место было слишком близко к Таллиту, значит, спать он отправился бы быстрее. Он надеялся, что зов – ощущение правильности, что охватывало его при виде нужной девушки – он ощутит через много дней пути от Таллита. Он хотел задержаться дольше в
Он прошел деревню без остановок, каждый шаг уводил его от Таллита и делал сердце легче. Он шел по пыльным дорогам Трегеллана, остановился, чтобы зачерпнуть меда из ульев диких пчел, которые его даже не заметили, собрал немного клубники на грядках у дороги. Она сладко лопалась у него во рту, красный сок тек по его подбородку, он не понимал, что подражает отцу, что сок похож на кровь девушек. Он воровал с подоконников остывающие буханки хлеба, жонглировал ими. Горячий мякиш обжигал его рот, но он не мог остановиться, кусочки хрустящей корочки падали на его изорванную одежду. Хлеб был теплым, насыщал его.
А потом он вспомнил первую девушку.
*
Первая девушка назвала ему свое имя. Ее звали Самия, ее волосы были светлыми, цвета кукурузы Таллита. Ее отец был пекарем, оттуда Вестник и забрал ее: из пекарни, где она жила и работала, в деревне южнее дороги, по которой он шагал сейчас. Он впервые проснулся, многого не понимал, все казалось изменившимся. Он плохо умел прятаться. Люди поглядывали на его странную одежду, он пялился на их новые стили: женщины носили блузки с корсетами ниже, чем он знал, у мужчин были рубашки с объемными рукавами. Люди для него казались выше, более жестокими. Он спешил от них прочь, и они смеялись над ним.
Он еще не научился хитрить, воровать, теперь уже эти умения жили в его памяти мышц. Он схватил яблоко с незащищенного одеяла для пикника раньше, чем решил, что хочет его.
В тот день он голодал и мерз, а пекарня манила к себе, он не мог сопротивляться. Он подумал, что его зовет запах, тепло, и он пошел туда, не думая о том, поймают ли его. Он рухнул у печей, вытащил противень с булочками в глазури с нижнего яруса, глазурь еще была жидкой. Он совал их в рот, едва жевал, а потом понял, что кто-то следит за ним.
Она стояла на пороге, солнечный свет озарял ее силуэт. Она была высокой, гибкой и тонкой, она прошла в комнату, и он увидел, что ее щеки в муке, а на фартуке пятна варенья и глазури. Ему стало стыдно, что его, как зверя, поймала эта милая золотая девушка. Все в ней напоминало ему о давно забытом Таллите, его доме, и он не мог представить, что заставило его уйти. Он должен был вернуться, и девушка должна была уйти с ним, он был в этом уверен.
Он вскочил на ноги и поклонился, она рассмеялась.
– Простите, - сказал он и понял, что это первые слова, которые он произнес за долгое время.
– Что толку просить моего прощения? – возмутилась она, хотя улыбалась при этом, ее глаза смотрели на него с плохо скрываемым одобрением. – Это пекарня отца, не моя.
– Я… попрошу тогда у него прощения. Где я могу найти его?
– В таверне, - девушка нахмурилась, над ее курносым носом появилась морщинка. – Время обеда. У него перерыв.
– Почему тогда ты здесь?
– Время обеда, - повторила она. – У меня нет перерыва. У меня клиенты, - она прошла мимо него, схватила противень с золотисто-коричневыми пирожками, их края сияли маслом. – Я бы не переживала за отца, - сказала она, прижав противень к бедру. – Я не расскажу, а он про них и не вспомнит.