Собиратель
Шрифт:
Когда-то, так давно, что кажется в другой жизни, их было трое. Три друга не разлей вода: Коля Колыванов, Захар Санджиев и Саша Беркут. Они познакомились и сдружились ещё в армии. Особенно близко сошлись Санджиев и Беркут. Сашка шутил, что их с Захаром, наверное, степь роднит как братьев: один в калмыцком улусе верблюдов пас, другой – в Ставропольском селении лошадей, поэтому Колыванову – сыну асфальта и кирпичных домов их вольную степную душу не понять. Немного задевало Николая, когда слышал такое, но он не обижался, потому что и в самом деле ничего, кроме родного города, не видел, если только в кино. Дружба за два года армии окрепла, и признали «степняки»
После армии все вместе поехали в родной город Колыванова и поступили в школу милиции. Каждый любовь в этом городе нашёл. Через два года в один день три свадьбы сыграли. Дальше служба развела-разделила. Санджиев стал следователем прокуратуры, оперативники Беркут и Колыванов уехали по назначению в Сибирь, специально вдвоём попросились, чтоб работать вместе. Поначалу связи с Санджиевым не теряли, перезванивались, ездили в гости друг к другу. Но случилась операция по уничтожению Шамана. И вышел на банду именно Беркут.
Сашка обладал удивительным чутьём: любую, поставленную перед ним задачу, будто сверху видел, все ходы мгновенно рассчитывал. Захар говорил: «Не просто так твоему роду предки имя дали – Беркут. Ты, Саша, на мир по-орлиному смотришь». И, правда, пока другие головы ломали, размышляли, как поступить, Сашка уже результат выдавал. Скорый был на решения, быстрый на дела, и смелый до безрассудства.
Чтобы себя обезопасить, бандиты выкрали пятилетнего сына Беркута Тимофея. И Сашка, нарушив все запреты, пренебрегая приказами, ушёл к бандитам. Когда банду ликвидировали, уцелевшие преступники утверждали, что Беркут у них был, говорил с Шаманом один на один. О чём договорились – неизвестно, только после разговора оба в тайгу ушли. Ни Беркута, ни Шамана больше никто не видел. Мальчика вряд ли нашли бы, невозможно такой огромный лесной массив прочесать. Но спустя несколько дней в палатку поисковиков подбросили написанную Сашиным почерком записку с указанием места, где держали Тима.
Колыванов и сейчас помнил, как дрожали руки, когда он вытащил из глубокой ямы жмурящегося даже в тени Тимофея. И как глупо прозвучал его вопрос, когда мальчик, наконец, открыл глаза: «Есть хочешь?»
По сей день Николай Васильевич винил себя в трусости: он видел, как ночью уходил из палатки Сашка, но не остановил, даже не попытался, и вместе с ним не пошёл – притворился, что спит. Потом его перевели на повышение, и он помог Тамаре – Сашиной жене вернуться с сыном в родной город, но в глаза ей до сих пор прямо смотреть не мог. Не забыть ему и того, как сидел Санджиев за столом и внимательно слушал его рассказ об исчезновении Беркута, а потом, не сказав ни слова, ушёл. С тех пор и не общались. Жёны ещё какое-то время переписывались, перезванивались. но постепенно и это прекратилось.
Для себя Колыванов решил, что Тимофея вниманием не оставит, будет помогать. А когда узнал, что Тим пошёл учиться в академию МВД, Николай Васильевич поставил себе цель сделать из парня уникального специалиста, который следственно-оперативную работу «от и до» знает. Чтобы заложенную в академии теорию подкрепляла практика во всех оперативных подразделениях и на следствии. Тимофею о такой «опеке» знать было, конечно, не обязательно, тем более, что лёгкой службы при таком раскладе не видать. Теперь, когда генерал вернулся на малую родину управлением МВД командовать, «приглядывать» за сыном друга стало совсем просто. А Санджиев к этому времени уже прокуратуру в области возглавил. От прежней братской дружбы у Колыванова и Санджиева одна тень осталась, но их по-прежнему сближала
Колыванов курил, чувствуя, как стена отчуждения цементирует пробоину, а подлый слон радостно угнездился всем весом на давно насиженном месте. Раздражение и моральное напряжение, которые Николай Васильевич старательно прятал много лет, достигли, наконец, критической массы и выплеснулись волной, огромной, как цунами, и такой же безудержной. От накатившего гнева аж в глазах потемнело. Какого чёрта, подумал Колыванов, глубоко затягиваясь сигаретным дымом, какого чёрта я рефлексирую, как барышня на первом свидании, ах, что обо мне подумают, ах, что мне скажут. Я боевой офицер, у меня за плечами задержаний немерено и четыре ранения, я давно доказал и себе, и всем вокруг, что не трус, а сейчас боюсь первым начать разговор. А они, все трое, близкие и дорогие люди, не хотят делать мне больно. И Захар тоже не хочет. Четверть века назад не поговорили, потому что боль была нестерпимой. Но столько времени прошло! Хватит! Санджиев – человек закрытый, ему труднее сделать первый шаг к примирению. Но вот приехал же, стол накрыл, а это дорогого стоит. Может эту стену не Захар, а он сам возвёл у себя в голове и слона этого дурацкого придумал, а в действительности не было никогда ни стены, ни слона, истоптавшего душу.
Николай Васильевич решительно смял недокуренную сигарету в пепельнице и приготовился сказать: «Давайте выпьем за Сашкину память».
Ожил и пронзительно заверещал на столе Колывановский телефон. Все четверо вздрогнули, как воришки, застигнутые на месте преступления, и уставились на эпилептическое дёрганье смартфона. На дисплее высветился ряд цифр – не известно, кто звонит.
По какому поводу будут беспокоить генерала поздним вечером? Надо надеяться, что не с работы, а просто номером ошибся кто-то.
Колыванов ответил на звонок. Долго слушал, при этом они с Санджиевым пристально смотрели друг на друга. Само собой стало понятно: случилось что-то плохое. И Лиля с Татьяной тоже озабоченно запереглядывались.
Когда Колыванов закончил разговор словами «скоро буду», Захар Хонгорович поднялся из-за стола.
– Тебе нельзя за руль, давай ключи от машины, я поведу, – сказал он.
Это были, наверное, первые слова, обращенные от него лично Николаю Васильевичу за последние двадцать пять лет.
Всю патетику момента опять испортила Лиля.
– Куда ты собрался в таких штанах! – воскликнула она, хватая за руку мужа. – Разве можно в таком виде на людях показываться!
Захар Хонгорович оглядел себя, насколько это было возможно сделать без зеркала.
– Ночь. Темно, – невозмутимо ответил он. – Другой одежды нет. Поехали, Коля.
– Погодите, – вмешалась Татьяна. – В доме есть Колины спортивные брюки и чистая футболка, всё приличнее. И объясните же, что случилось? Николай, кто звонил?
– Это был Миша Соловец, помнишь такого? – обратился он к Санджиеву.
– Эксперт, – кивнул Санджиев.
– Он сейчас на происшествии. Там у них непонятки с трупом. Надо ехать. Но девочки правы, штаны переодеть стоит, несолидно.
Санджиев пожал плечами и в сопровождении Татьяны пошёл в дом.
Николай Васильевич тоже был одет по-домашнему. Прежде чем ехать на дачу, он облачился в лёгкие бесформенные брюки с завязками на поясе и широченную рубаху в весёленьких бледно-зелёных загогулинах. Татьяна говорила про рубаху, что она «в огурцах», и очень ей нравится, потому что одетый подобным образом муж похож на нормального человека.