Соблазн
Шрифт:
За пару дней до этого Стиви и Пип набрались смелости и решили отправиться в этот дом, чтобы попросить у Самсона прощения, им хотелось снова быть возле него. Но дверь охранялась мускулистым молодым человеком с акцентом жителя Бронкса, одетого лакеем, который сообщим им, что у него приказ ни одного человека не впускать и не выпускать, пока Самсон работает над фильмом. Пип, всегда дерзко ведущая себя, убедила молодого человека передать, что она и Стиви жаждут принять участие в «удовольствии». Через десять минут молодой человек – не дворецкий, а какой-то племенной жеребчик, играющий
Стиви была озадачена. Но Пип всегда лучше понимала злой юмор Самсона.
– Это для нашего удовольствия, – объяснила она. – Мы должны взять их… и надуть.
С этого времени они оказались ни с чем, отчаянно стараясь развлекать друг друга.
Пип снова налила себе водки, взяв бутылку из старинного французского буфета, служившего баром, и выпила.
– Ну и что, что Самсон уехал в центр, – сказала она, пожимая плечами. – Он еще вернется к нам, подождет и увидит. Ему станет не хватать движения и эксцентрики… Он еще вспомнит про нас.
– Ты действительно так думаешь? – спросила Стиви, желая верить предсказаниям Пип, нуждаясь в вере в то, что потеря будет временной и что Самсон скоро снова позовет их.
Однако пламя оптимизма в черных глазах Пип мигнуло и погасло.
– Я не знаю, Стиви. На этот раз, я думаю… – Она замолчала и продолжила свое бесцельное хождение взад и вперед. Ее беспокойная ходьба по ковру от Обюссона стала невыносимо действовать Стиви на нервы.
– Эй, – сказала Стиви, – мы забыли про свой обед в честь Дня Благодарения. Эта всякая всячина, которую принес посыльный, пахнет неплохо. Мы поедим, а потом пойдем в кино или на какое-нибудь представление. Давай, Пип, не будем падать духом. Пока еще мы вместе…
Пип с нежностью взглянула на подругу:
– Ты права, детка… что еще нам нужно? Давай все и вся благодарить… Будем благодарить до посинения. О!
Она поставила на проигрыватель альбом «Питер, Пол и Мэри» четырехгодичной давности и стала накрывать старинный узкий и длинный стол лучшей скатертью Валентины, сделанной из бельгийских кружев, поставила ее фарфор от Споуда, серебро от Кристоффля и хрусталь от Уотерфорда.
– Вот, – сказала она. – Могу поклясться, что эти дешевые пилигримы и не мечтали ни о чем подобном. Теперь давай пировать.
Они прошли в просторную, старомодную кухню, где любимый поставщик Валентины оставил роскошную жареную индейку с засахаренным бататом, смешанный салат и еще теплый тыквенный пирог.
– Ух ты! Как красиво, – сказала Стиви, относя один из подносов и бутылку охлажденного шампанского в столовую. Она не была особенно голодна, и несмотря на ее попытку подбодрить Пип, боролась с собственным ощущением пустоты с тех пор, как проснулась в то утро. Она потрясла головой, словно отгоняя беспорядочные видения «дома», родителей и Самсона, Ли, который заставил ее ненадолго поверить, что его любовь наполнит ее жизнь содержанием. Какой смысл набухать над тем, что могло бы быть; лучше уж делать вид, что веселишься, пока не находится ничего более подходящего.
Пип
– Что в этой картине не так?
Стиви подыграла ей:
– Я сдаюсь.
– Подожди и увидишь, – проговорила Пип, выбегая из комнаты. Она быстро вернулась и высыпала горсть разных пилюль перед каждым из приборов. – Вот, – сказала она. – Теперь у нас индейка с настоящим гарниром.
– Здорово, – восхитилась Стиви, приветствуя эйфорию, которая, как она знала по опыту, скоро настанет. – Приступим?
Они сели.
Но Пип заколебалась.
– Подожди секунду. Во-первых, мы должны все-таки произнести какие-то слова. – Она сложила руки и наклонила голову.
Стиви была изумлена. Она никогда не видела религиозной стороны жизни подруги.
Пип стала произносить свою собственную молитву-благодарность:
– Я благодарю свою мать за то, что она дала мне все, так что зачем мне работать? И благодарю ее за то, что она оставила меня одну, и я могу делать все, что мне взбредет в голову. И я благодарю парня, который изобрел пилюли, так что я могу трахаться с кем угодно и в любое время, как мне захочется, и не беспокоиться о том, что влипнешь. – Она поглядела на Стиви. – Я что-нибудь забыла?
– Да, – сказала Стиви, поднимая бокал, – ты забыла про Пип Мейсон. Благодарю ее за то, что она моя подруга, – так зачем нам нужен Самсон или кто-либо еще?
Красивое лицо Пип исказилось от боли, две крупных слезинки появились в ее больших, темных глазах. Потом она спохватилась.
– Эй, – резко сказала она. – Ты нарушаешь правила. Долой дешевые сантименты!
– Ладно, ладно, – согласилась Стиви. – Тогда давай за хорошие времена. – Она закрыла глаза, взяла наугад пилюлю и запила ее шампанским. – Твоя очередь.
Однако Пип рассеянно уставилась на тарелку.
– Эй, – сказала Стиви, – не будь индейкой. Я хочу, чтобы мы летали вместе.
Пип подняла глаза, и искры вернулись в них.
– О, конечно. И правда, давай получать удовольствие – так, как сделал бы Самсон. – Она выстроила пилюли в ряд возле своей тарелки. – Я приглашаю тебя на игру «Кто еще стоит». Проигравшая все убирает – после того как проснется. – Пип проглотила пилюлю.
Стиви приняла вызов, проглотив вторую пилюлю.
Поедая праздничное кушанье, они соревновались друг с другом, глотая пилюли – две, три, четыре.
Потом Стиви увидела, как по щекам у Пип текут слезы.
– Что с тобой?
– Все кончено, Стиви. Все кончено. Хорошие времена прошли и никогда не вернутся.
Стиви никогда еще этого не видела. Пип всегда оставалась бодрой, бурлящей, готовой преодолеть любое препятствие.
– Эй, Самсон ведь не Бог. Найдутся другие…
– Дело не только в Самсоне, Стиви. Тут все. Шестидесятые, Вудсток, любовь… все позади.
– Постой, детка, – сказала Стиви, ощутив какое-то отчаяние, почувствовав тревогу оттого, что настроение у Пип так резко изменилось. – Должно быть, ты приняла слишком много успокаивающих. Попробуй парочку красных. Приободрись. Мы ведь должны развлекаться, не забыла?