Собор
Шрифт:
— Господь с вами! Что вы?! — прошептал пораженный Алексей.
Никогда прежде он не видел на лице Монферрана слез.
— Да ведь я люблю тебя, точно ты мне брат младший! — закричал Огюст и не думая сдерживать своей истерики. — Да ведь, кроме Элизы и тебя, у меня никого нет близких, никого на свете, и не было уже много лет! Алешенька, не покидай меня! Смилуйся!
Все эти, уже почти бессмысленные слова вырывались у него вперемешку с рыданиями. Слезы заливали его лицо, и он не думал их вытирать.
В таком состоянии его застал Деламье, примчавшийся буквально через
— Слава богу! — вскричал доктор, врываясь в комнату и на ходу срывая с себя шапку и распахивая пальто. — Ваша служанка прескверно говорит по-французски, и я ничего не понял, мсье. Я вообразил, что заболели вы сами. Но, черт возьми, что с вами такое?!
— Спасите его, Деламье! — вскрикнул Монферран, протягивая к доктору руки, как тянут их к чудотворной иконе, моля ее сотворить чудо. — Спасите его, во имя всего святого! Я вас озолочу, я вам буду платить до конца жизни моей! Спасите!
Деламье, нахмурившись, осматривал больного. В душе он был потрясен, но старался скрыть это. А сам думал: «Святая дева Мария! Да тот ли это Монферран?! Тот ли это гордый и заносчивый человек, который с таким презрительным равнодушием переносил изрядные неприятности, который без слез, с застывшим лицом и резко сжатым ртом, лишь чуть менее твердо ступая, шел за гробом своего единственного сына?! Он ли это?!»
В дверях стояла плачущая Анна, которой Деламье запретил входить в комнату. За ее спиной, шепча ей какие-то утешения, пристроилась Элиза, в коридоре голосила кухарка, решившая уже, что и ее заразили холерой и она теперь непременно умрет.
— Когда началось это? — спросил доктор Огюста. — Когда он почувствовал озноб и судороги?
— Не знаю… Мы утром вместе были на строительстве, он здоров был. Анна, когда он?.
— Два часа назад, — ответила та, всхлипывая. — В лавку сходил, пришел и говорит: «Не могу, колотит…» Сел было на стул в коридоре, а тут и скрутило его…
Монферран перевел Деламье ответ Анны. Доктор хмыкнул:
— М-да! Это холера, сомнений быть не может… Оставлять его в вашей квартире опасно, мсье Монферран. Квартира маловата для таких нужд. Советую увезти его отсюда.
— Куда это? — Огюст поднялся с колен, переводя дыхание, но говоря уже прежним своим резким, решительным тоном. — Куда, я вас спрашиваю, а? На Сенную? В бараки?! Не позволю! Что же вы не советовали туда отправить нашего сына?!
— Простите, я полагал, что здесь есть какая-то разница, — пожал плечами Деламье. — Но воля ваша. В таком случае, слушайте внимательно… Коридор весь велите посыпать известью, и немедленно. Вашу одежду снимите, умойтесь, и все, что было на вас, сожгите. И впредь умывайтесь после каждого прикосновения к больному. Вы поняли? Скажите, чтобы то же сделала и эта юная красавица, — он кивнул в сторону Анны. — Мадам пусть сюда вообще не заходит, если еще не заходила. Пошлите в аптеку вот за этими лекарствами… я пишу на листке. И сейчас прикажите приготовить горячую ванну.
— Уже приготовлена, — послышался от дверей голос Элизы. — Мсье Монферран сразу приказал, и мы с Настей уже сделали…
— Ах вот как! — Деламье снова кинул быстрый взгляд
— Я, — решительно проговорил Огюст.
— Вы… Хм! Впрочем, мужчина здесь действительно лучше поможет. Но, я думаю, мадам де Монферран следует уйти к себе… И приступим!
VII
Деламье ушел далеко за полночь. За прошедшее время у больного несколько раз бывали тяжелые приступы судорог, но ванны и принесенные из аптеки лекарства немного умеряли их силу. К ночи усилился жар, участилась рвота.
— Это естественно, — сказал, уже надевая пальто, доктор. — Сейчас все зависит от его сердца. Пока, слава богу, оно работает без перебоев. До утра он продержится, а утром я снова приду. Будьте очень осторожны, мсье, — с холерой не шутят. Лекарства давайте в течение ночи через каждые полтора часа… Ну, прощайте.
Он взял у двери свою палку и, прихрамывая, вышел. Он хромал всегда, но сейчас особенно сильно, проведя несколько часов на ногах.
Ночь прошла в мучительной тревоге. Анна вместе с Огюстом сидела возле постели мужа и помогала делать ему ванны, хотя Огюст, помня о ее беременности, пытался запретить ей это. Элизу он умолил больше не входить в комнату больного, и она подчинилась, чтобы не волновать его больше. Тем более что в этой новой, страшной тревоге к нему вернулись и спокойствие, и воля — он отдавал распоряжения коротко и четко, как на строительстве.
На рассвете у Алексея начался бред, он звал кого-то, что-то просил передать Анне, которая сидела тут же, потом забывался, но его вновь начинало рвать и лихорадить.
В девять утра явился Деламье.
— Температура держится, — сказал он, ощупав лоб больного. — К вечеру либо завтра утром она должна снизиться… Тогда может случиться самое плохое… Но сердце работает… М-да!
Доктор не ушел на этот раз и остался до вечера, а вечером, пощупав лоб Алексея, нахмурился и сказал:
— Упала температура. Сейчас начнется охлаждение, руки и ноги больного будут сводить судороги. Если мы сумеем их ослабить и вовсе прекратить, есть какая-то надежда, что ночью произойдет благоприятный кризис. Ванны сейчас станем делать через два часа, а в остальное время нужны непрерывные растирания рук и ног. Это мой метод, я уже применял его, и он дважды помог. Вы умеете делать растирания, мсье?
— Покажите, как — я сумею, — коротко ответил Огюст.
В течение следующих десяти часов, до наступления утра, они, сменяя друг друга, а иногда вместе растирали больному руки, ноги, бедра и грудь, в то время как Анна, кухарка и призванный на помощь дворник Игнатий таскали с кухни ведра с горячей водой, наполняя установленную в комнатке ванну, а затем, после каждого купания, опорожняя ее.