Собор
Шрифт:
Дальше была транспортировка столба на специально построенном для этого судне, выгрузка и доставка на площадь, затем триумфальная установка шестисотпятидесятитонной колонны, на которую пришел смотреть чуть не весь город… Один, без Августина Бетанкура, рассчитал теперь Монферран свои подъемные механизмы. И все прошло без единой осечки! [59]
— Вам она тоже нравится, Андрей Иванович, — спросил Огюст Штакеншнейдера, — колонна эта?
— Разве она может кому-нибудь не понравиться? — изумился такому вопросу молодой архитектор. — Она совершенна… Ее формы, цвет, пропорции, сама эта фантастическая монолитность — доказательство
59
Приводятся подлинные эпизоды, связанные с установкой Александровской колонны.
— С божьей помощью, со знаниями и с опытом человек может очень многое, мой друг, — задумчиво и чуть насмешливо произнес Монферран, — многое, но не все, разумеется… И самое страшное — думать, что все можешь, тогда не сможешь ничего. Я знал, что подниму ее, но за те час двадцать минут, что она поднималась, мне двадцать раз хотелось убежать с площади, а то и просто упасть в обморок!
В памяти его в это время возник гигантский деревянный помост, громоздящиеся на нем леса, синие мундиры солдатского оцепления, а за ними — необъятная масса напряженных, испуганных, неподвижных или возбужденно гримасничающих лиц… И посреди всего этого — лежащая колонна, громадная и грозная своей несокрушимой тяжестью.
Накануне этого дня она несколько дней подряд ползла по специальным помостам, сконструированным Монферраном заранее, ползла от причала к площади, взбиралась на этот невиданный помост, вползала между стойками лесов. И вот теперь ей предстояло встать перед изумленным Петербургом во весь рост.
С нарядного балкона подмостков, специально сооруженных перед дворцом, махнули платком, и архитектор, поняв этот знак, подошел к подмосткам, поднялся по ступеням. (Эти парадные сооружения на один день он тоже сам проектировал, рисовал их декор. Подмостки удались на славу, и было жалко, что их вот-вот разберут…)
Его императорское величество сидел в своем кресле, как всегда, неподвижно и прямо. В этот день чересчур прямо. В обращенных на площадь глазах Николая Огюст прочитал скрытое напряжение и тревогу.
Движением руки император подозвал архитектора поближе и чуть слышно спросил, стараясь ненароком не бросить взгляд на соседний балкон, где толпились высокие иностранные гости:
— Вы действительно уверены, что это возможно, Монферран? А если она упадет?
— Не упадет, ваше величество, — архитектор говорил тоже совсем тихо и по-русски, дабы соседнему балкону не удалось подслушать ни слова. — За механизм я ручаюсь и за рабочих тоже. Позволите начинать? Я все проверил. Все и всех.
Напряжение, которое в эти минуты владело Николаем, и которое он так стоически скрывал, прорвалось вдруг коротким удивленным смешком.
— Хм! А я был уверен, что вы по-русски почти не говорите… А вы вон как… Начинайте!
Потом был удар колокола, единый дрожащий вздох толпы, единовременный шаг тысячи двухсот рабочих, единовременный толчок их рук, кажется слившихся с чугунными рычагами кабестанов. Вороты вращались бесшумно, без скрипа, как при подъеме колонн собора. Сначала казалось, что только канаты скользят по барабанам воротов, а колонна продолжает лежать не шевелясь. Но вот кто-то с царского балкона ахнул:
— Двинулась! Ах, двинулась!
— Идет!!! — простонала толпа.
Медленно и торжественно, будто невиданный стебель примятого ветром цветка, выпрямлялась, вставала колонна. Солнце играло в ее зеркальной полировке, она бросала густо-красные блики на помост, на
Час двадцать минут… И множество людей, заполнивших площадь, услышали вдруг ровный и спокойный голос архитектора:
— Все. Стоп. Стоит.
— Стоит!!! — пронесся над площадью громоподобный рев. — Стоит окаянная! Ур-р-р-ра!!!
Точно в столбняке, ничего не понимая, не веря себе, Монферран смотрел на гранитный монолит и повторял про себя, будто стараясь в этом увериться: «Стоит… стоит… Шестьсот тонн… Стоит!»
Потом он понял, что надо обернуться к царскому балкону и поклониться. И увидел еще одно чудо: стояла не только колонна, стоял и царь. Правой рукой Николай Павлович стискивал борт своего мундира так, что бриллианты его орденов уже впились ему в ладонь, а левую все еще держал на ручке кресла, и пальцы его были белее мела, как и лицо.
Заметив наконец поклон архитектора, царь опомнился и, нагнувшись над перилами балкона, уже никого не стесняясь, воскликнул:
— Вы обессмертили себя, Монферран! [60]
Огюст опять поклонился, с трудом перевел дыхание. Потом, подняв руки, махнул сжатыми над головой кулаками толпе рабочих:
— Спасибо всем! Спасибо!
Потом были еще два года работы. Были споры со специальной комиссией, собранной для обсуждения проекта памятника, борьба с ненужными, иногда нелепыми предложениями… Памятник он сделал таким, каким хотел, каким увидел в своем воображении, каким нарисовал на белом чертежном листе в окончательном варианте. И вот она есть, его колонна…
60
Эта фраза была действительно произнесена Николаем I.
— Такого монумента не знали прежде ни Древний Рим, ни Италия, ни Франция! — продолжал говорить Штакеншнейдер (как всегда, от возбуждения он стал чуть-чуть заикаться). — Я был в Академии на другой день после открытия памятника. Слышали бы вы, Август Августович, как они все говорили… Все: и те, кто завидуют, и те, кто любят вас! Оленин сказал, что колонна не только символ победы в той страшной войне, но и символ победы молодого русского искусства, доказательство того, что оно не заимствует уже идеи у Европы, а несет в мир свои, свое осмысление прекрасного! Ведь вы создали свой собственный канон, абсолютно новый!
— Ну, ну, ну, это уж слишком! — розовея, воскликнул Монферран. — Куда поехали… Канон… Я же только доказал, что человеческий глаз умеет верно оценивать изменения пропорций в зависимости от расстояния, что не надо поэтому делать ствол памятника уже, начиная от трети высоты, а можно сужать его от основания, сразу, и это будет красивее и правильнее.
— Но и Витрувий [61] , и Палладио [62] давали иной расчет! — проговорил Андрей Иванович.
61
Витрувий (2-я половина I в. до н. э.) — крупнейший римский архитектор и инженер, автор известного сочинения «Десять книг об архитектуре» (единственный дошедший до нас античный трактат на эту тему). Труды Витрувия высоко ценились в эпоху Возрождения и были своеобразным учебником для архитекторов эпохи классицизма.
62
Палладио Андреа (1508–1580) — крупнейший итальянский архитектор эпохи Возрождения, один из выдающихся теоретиков архитектуры.