Собор
Шрифт:
Доктора удалось отыскать почти сразу. На дворе усадьбы, к которой почти вплотную примыкала зачумленная деревня, возле колодца с замысловатым резным верхом, крепкий невысокий мужчина лет тридцати мыл руки над деревянным корытом.
— Близко ко мне не подходите, — предупредил он Монферрана, поворачивая к нему широкое обветренное лицо с темно-русой бородкой.
«Славянофил, — подумал Огюст. — Они все бороды носят…»
— Я только что из чумной избы, — пояснил доктор свое предупреждение. — Моюсь вот, но и это не дает гарантии… Вы —
Огюст назвал себя и объяснил цель своего приезда. Доктор усмехнулся:
— Вы — благородный человек, сударь. Могу вас обрадовать — госпожа Самсонова не больна, и я в этом совершенно уверен. Я к ней не притрагивался, скажу честно, просто боялся ее же и заразить, но и так все видно. У нее была еще вчера легкая лихорадка, но это всего только расстроенные нервы. Должно быть, она страдает порою истерическими приступами. Вы желаете увезти ее?
— Если это возможно, — сказал Монферран. — Ее отец и мать умирают от страха за нее. Вы позволите?
— Если позволит начальство, то я возражать не буду, — кивнул бородатый лекарь. — Два дня к ней никто не входил, кроме ее француженки-компаньонки, а та дальше этого двора тоже не ходила. Что до еды, то у них, кажется, было что-то запасено, во всяком случае, эта бойкая девица — я разумею компаньонку — ничего не вносила в дом. Впрочем, пойдите и сами расспросите, что и как. Дверь в комнаты артистки вон та, с левого крыла. К правому не подходите: идиот-хозяин вчера пальнул в меня из пистолета. Он рехнулся от страха и, сдается мне, вот-вот умрет от белой горячки… Чума к таким болванам не пристает.
Пять минут спустя Огюст вошел в комнату мадемуазель Самсоновой. Елена, увидав его, вскрикнула, вскочила и, кинувшись ему на шею, разрыдалась.
— Август Августович, — она глотала слезы. — Господи… я так… так боялась… я думала… что уж ни матушки, ни батюшки не увижу, ни Миши, ни Сабины…
— Полно! — сердито и ласково проговорил Монферран. — Теперь о них плачешь, а могла бы к ним ехать и побыстрее и в имения не заворачивать. Вот для чего тебя сюда занесло, а?
— Сама не знаю… — она тихо всхлипнула на его плече. — Не подумайте ничего дурного. Просто господин Селиванов пригласил меня. Он давно в меня влюблен… еще в Париже слал письмо за письмом. Конечно, ничего лишнего он себе не позволял, не то бы я заезжать к нему не стала… Я не хотела, чтоб и дома знали об этой моей глупости, да вот как вышло! Господи, что Егор-то подумает?
— Егор?! — Огюст вдруг почувствовал, что не может сдержаться. — Ты про него вспомнила? Не волнуйся, мадемуазель Звезда, он-то ничего плохого о тебе подумать не может. Он в ноги мне повалился, чтоб я кинулся спасать тебя отсюда, будто не знал, что я и так кинусь. Мне вчера вечером пропуска было не достать, я только с утра добрался до генерал-губернатора, так Егор всю ночь просидел у нас в гостиной, как мы с Элизой его ни уговаривали лечь, он не лег, не сумел… Ах, да к чему я тебе говорю это? Что тебе до него? Разве ты кого-нибудь любишь?
Елена
— Я любила! — воскликнула она. — Любила!
— Знаю! — резко бросил ей в лицо архитектор. — В ту ночь Егор мне рассказал о твоем письме, не выдержал. Он этим оправдывал тебя, твое отсутствие, жестокость к родителям, к нему. Хочу верить, что то была любовь… Но почему же тогда ты пять лет назад бросила Карла Павловича в Риме? Почему уехала в Венецию? Петь? Но ведь он просил тебя остаться!
— Откуда вы знаете?! — вскрикнула молодая женщина. — Я не писала об этом Егору, не говорила Мише. Не говорила никому! Откуда вы знаете?!
— Да это же ясно и без слов. Я сам просил бы, любой бы просил, сознавая, что это последнее, что остается на земле!
Елена медленно подняла руки к лицу и заплакала тихими, беспомощными слезами. У нее по-детски подрагивали пальцы. Монферрану стало жаль ее.
— Не плачь, пожалуйста, — тихо сказал он. — Я зря все это тебе наговорил. Ты не виновата. Там ты все равно бы уже ничего не изменила… А Егор… Он так и так отдал бы тебе свою жизнь…
— Я пойду за него… — сквозь рыдания прошептала Елена. — Я ему просила передать… Мишу просила. Он написал, что ждет меня!
— Ну, вот и слава богу, — голос Огюста был теперь очень мягок. Ну, полно… Собирайся же, едем. Заночуем где угодно, только не здесь.
Усилием воли она перевела дыхание:
— Сейчас я буду готова. Только переоденусь. Выйдите, прошу вас.
Ожидая Елену во дворе, Огюст опять увидел доктора-славянофила. Тот, скинув сюртук, запустил в широкое горло колодца большую деревянную бадью и силился ее вытащить. Бадья была велика и тяжела, по лбу и щекам доктора медленно текли струйки пота.
— Позвольте мне помочь вам, — предложил, подходя к нему, Огюст.
— Пожалуй, ежели вам не в тягость, — согласился доктор. — Что-то я выдохся сегодня…
Монферран бросил на землю свое пальто, завернул рукава мундира и взялся за ржавую цепь. Вдвоем с доктором они дотянули бадью до края колодца и взгромоздили на темный сруб.
— Ф-ф-фу, проклятая! — доктор одной рукой вытер лоб. — Мне бы ее, полную до краев, одному не одолеть, а помогают мне здесь два старикашки, из барских слуг, остальные дворовые чумы боятся.
Он искоса глянул на архитектора и улыбнулся в свою бороду:
— А вы, я вижу, еще куда как крепки. Силы в вас хватает. Сколько вам? Небось, давно за пятьдесят?
— Нет, — с такой же улыбкой ответил Огюст. — Чуть-чуть за семьдесят.
Славянофил поднял брови:
— Шутите-с?
— Нимало.
Они опять взялись за бадью, чтобы спустить ее на землю. И вот тут вдруг случилось нечто неожиданное. Доктор внезапно откинулся назад, будто из бадьи на него хлестнула ледяная мартовская вода, вскинул руки к лицу каким-то недоуменным движением, потом весь съежился, дрожа с ног до головы.