Соборяне
Шрифт:
Борноволоков вдруг вскочил и, сев на кровати, спросил:
– Но как вы можете знать, что мне говорил правитель канцелярии?
– А очень просто. Я тогда потихоньку сзади вас шел. 3а вами ведь не худо присматривать. Но теперь не в этом дело, a вы понимаете, мы с этого попа Туберкулова начнем свою тактику, которая в развитии своем докажет его вредность, и вредность вообще подобных независимых людей в духовенстве; а в окончательном выводе явится логическое заключение о том, что религия может быть допускаема только как одна из форм администрации. А коль скоро
– Да.
– И уполномочиваете меня действовать?
– Да.
– То есть как разуметь это «да»? Значит ли оно, что вы этого хотите?
– Да, хочу.
– То-то! А то ведь у вас «да» значит и да и нет.
Термосесов отошел от кровати своего начальника и добавил:
– А то ведь… нашему брату, холопу, долго бездействовать нельзя: нам бабушки не ворожат, как вам, чтобы прямо из нигилистов в сатрапы попадать. Я и о вас, да и о себе хлопочу; мне голодать уже надоело, а куда ни сунешься, все формуляр один: «красный» да «красный», и никто брать не хочет.
– Побелитесь.
– Белил не на что купить-с.
– Зачем вы в Петербурге в шпионы себя не предложили?
– Ходил-с и предлагал, – отвечал беззастенчиво Термосесов, – но с нашим нынешним реализмом-то уже все эти выгодные вакансии стали заняты. Надо, говорят, прежде чем-нибудь зарекомендоваться.
– Так и зарекомендуйтесь.
– Дайте случай способности свои показать; а то, ей-богу, с вас начну.
– Скот, – прошипел Борноволоков.
– Мм-м-м-м-у-у-у! – замычал громко Термосесов.
Борноволоков вскочил и, схватясь в ужасе за голову, спросил:
– Это еще что?
– Это? это черный скот мычит, жратвы просит и приглашает белых быть с ним вежливее, – проговорил спокойно Термосесов.
Борноволоков скрипнул в досаде зубами и завернулся молча к стене.
– Ага! вот этак-то лучше! Смирись, благородный князь, и не кичись своею белизной, а то так тебя разрисую, что выйдешь ты серо-буро-соловый, в полтени голубой с крапинами! Не забывай, что я тебе, брат, послан в наказанье; я терн в листах твоего венца. Носи меня с почтеньем!
Умаянный Борноволоков задушил вздох и притворился спящим, а торжествующий Термосесов без притворства заснул на самом деле.
Глава одиннадцатая
Тою порой, пока между приезжими гостями Бизюкиной происходила описанная сцена, сама Дарья Николаевна, собрав всю свою прислугу, открыла усиленную деятельность по реставрации своих апартаментов. Обрадованная дозволением жить не по-спартански, она решила даже сделать маленький раут, на котором бы показать своим гостям все свое превосходство пред обществом маленького города, где она, чуткая и живая женщина, погибает непонятая и неоцененная.
Работа кипела и подвигалась быстро: комнаты прифрантились. Дарья Николаевна работала, и сама
Едва кончилось вешанье штор, как из темных кладовых полезла на свет божий всякая другая галантерейщина, на стенах появились картины за картинами, встал у камина роскошнейший экран, на самой доске камина поместились черные мраморные часы со звездным маятником, столы покрылись новыми, дорогими салфетками; лампы, фарфор, бронза, куколки и всякие безделушки усеяли все места спальни и гостиной, где только было их ткнуть и приставить. Все это придало всей квартире вид ложемента богатой дамы demi-monde'a, [8] получающей вещи зря и без толку.
8
Полусвет (франц.).
На самый разгар этой работы явился учитель Препотенский и ахнул. Разумеется, он никак не мог одобрять «этих шиков». Он даже благоразумно не понимал, как можно «новой женщине», не сойдя окончательно с ума, обличить такую наглость пред петербургскими предпринимателями, и потому Препотенский стоял и глядел на всю эту роскошь с язвительной улыбкой, но когда не обращавшая на него никакого внимания Дарья Николаевна дерзко велела прислуге, в присутствии учителя, снимать чехлы с мебели, то Препотенский уже не выдержал и спросил:
– И вам это не стыдно?
– Нимало.
И затем, снова не обращая никакого внимания на удивленного учителя, Бизюкина распорядилась, чтобы за диваном был поставлен вынесенный вчера трельяж с зеленым плющом, и начала устраивать перед камином самый восхитительный уголок из лучшей своей мягкой мебели.
– Это уж просто наглость! – воскликнул Препотенский и, отойдя в сторону, сел и начал просматривать новую книгу.
– А вот погодите, вам за это достанется! – сказала ему вместо ответа Дарья Николаевна.
– Мне достанется? За что-с?
– Чтобы вы так не смели рассуждать.
– От кого же-с мне может достаться? Кто мне это может запретить иметь честные мысли?..
Но в это время послышался кашель Термосесова, и Бизюкина коротко и решительно сказала Препотенскому:
– Послушайте, идите вон!
Это было так неожиданно, что тот даже не понял всего сурового смысла этих слов, и она должна была повторить ему свое приказание.
– Как вон? – переспросил изумленный Препотенский.
– Так, очень просто. Я не хочу, чтобы вы у меня больше бывали.
– Нет, послушайте… да разве вы это серьезно?
– Как нельзя серьезнее.
В комнате гостей послышалось новое движение.
– Прошу вас вон, Препотенский! – воскликнула нетерпеливо Бизюкина. – Вы слышите – идите вон!
– Но позвольте же… ведь я ничему не мешаю.
– Нет, неправда, мешаете!
– Так я же могу ведь исправиться.
– Да не можете вы исправиться, – настаивала хозяйка с нетерпеливою досадой, порывая гостя с его места.