Собрание

Шварц Елена Андреевна

IV. КЛАВДИИ — ПОСЛЕ ПОСЕЩЕНИЯ БОЛЬНОЙ БАБКИ

Неужели та, Что была мне домом, Столбом, подпирающим мирозданье, Очага жаром, овечьей шерстью, — Ныне Жирно=сухим насекомым, За косяк взявшись и провожая Невидящим взглядом, Слыша — не слышит И шелушась стоит.

V

Много, гуляя в горах, камней пестроцветных нашла я. Этот валялся в пыли, унюхала тот под землей. Этот формой прельстил, цветом понравился тот. Все побросала в мешок и его волоку за спиною, Может, в долине потом блеск их и цвет пропадет, В утреннем свете булыжной растает он грудой, Ведь ошибиться легко, по пояс бродя в облаках. Все же — надеюсь, когда их рассыплю в таверне, Скажет: как ярки — плебей, скажет — как редки — знаток.

VI

Сами смотрят кровавые игры, Жрут

ягнят, телят и голубей — И плетут, что очень я жестока. Я в таком ни в чем не виновата. Правда, раз я обварила супом Наглого и мерзкого мальчишку — Пусть под тунику не лезет за обедом, Суп имею право я доесть. Раз в клиента запустила бюстом Брута, кажется. Его мне жалко — Черепки=то выбросить пришлось. Раз нарушила закон гостеприимства — Со стены сорвавши дедушкину пику, Понеслась я с нею на гостей. Уж не помню почему. Забыла. И они ушли с негодованьем, Говоря, что больше не придут. И меня ославили свирепой, Я же кроткая, я кротче всех. Мной рабы мои всегда довольны, Муравья я обойду сторонкой, У ребенка отниму жука.

VII НА ПЛЯЖЕ В БАЙИ

Падает Солнце в златых болячках, Нежный агнец спускается с гор Черных. Свалялась шерсть его — В репьях и колючках, И дрожит, Перерезана надвое кем=то На песке мокром Звезда морская. Видно, богу бессмертному это угодно, Мне же, смертной, даже и стыдно — Вечно бледной пифией в лихорадке Вдыхать испарения злые И вцепляться в невидимое, как собака В кус вцепляется, головой мотая… Но послушна я веленью бога, Шьющего стрелой золотые песни. Я иду — на плечах моих пещера Тяжелым плащом повисла, И невидимый город Дельфы Дышит зловеще. Варится жизнь моя в котле медном, Золотые солнца в крови кружатся. Тянут Парки шелковые нити. Тащат рыбаки блестящие сети. Задыхаясь, я жабрами хлопаю быстро, И вокруг меня золотые братья Сохнут извиваясь — в тоске Смертной.

VIII. РАЗГОВОР

Кинфия Грек, ты помнишь ли — во сколько обошелся? Вместо виллы тебя я купила, Чтобы ты, пресыщенный годами, Мудростью старинной начиненный, Помогал мне понимать Платона — В греческом не очень я сильна. Чтобы ты в египетские тайны Посвятил меня, александриец, Но всего=то больше для того ведь, Чтобы ты в скорбях меня утешил. Завтра мне, ты знаешь, стукнет сорок. Что такое возраст? Научи. Как это я сделалась старухой — Не вчера ль в пеленках я лежала? Как это случилось? Объясни. Грек Знаешь ты сама, меня не хуже, — Цифры ничего не означают И для всех течет неравно время. Для одних ползет, для прочих скачет, и никто не знает час расцвета, И тебе быть может в сорок — двадцать. Кинфия Если будешь чепуху молоть ты, То продам тебя иль обменяю На врача и повара. Подумай. Грек В первой люстре мы голубоваты, Во второй — душа в нас зеленеет, В третьей — делается карминной, А в четвертой — в двадцать восемь, значит, Фиолетовою станет, в пятой — желтой, Как в страду пшеница. А потом оранжевой, и дальше Все должна душа переливаться, Все пройти цвета, а мудрой станет — Побелеет, а бывает вовсе И таких цветов, что глаз не знает. Все она проходит превращенья, Измененья, рост и переливы, Ведь нельзя всю жизнь багрово=красным Надоедливым цветком висеть на ветке, Голой, побелевшей от морозов. Только у богов да их любимцев так бывает — Цвет отыщет свой и в нем пребудет, Артемида ведь не станет дряхлой. И Гефест младенцем не бывал. Кинфия Что заладил про богов да про младенцев. Ну а если я на дню меняю цвет свой Сотню раз — то синий, то зеленый? Грек Кинфия, душа твоя — растенье И не может в росте уменьшаться, Но растет и зреет и трепещет. Есть у цвета смысл сокровенный, Есть у цвета тайное значенье. Дождь — есть снег, глубоко постаревший, Оба же они — одна вода, Так душа собою остается у младенца и у старика. Все же знать нам нужно — снег ли, дождь. Кинфия Снег не может вдруг пойти в июне, Дождь не льется мутно в январе. Краснобай ты жалкий и нелепый. И от всех от этих разговоров Почернела вся моя душа.

IX

Розовые плывут облака над Римом. Проплывают носилки мимо Золотого столба верстового. Сверну к рынку. Перечитаю письмо. Погоди же! «Пусть твое некогда столь любимое тело, Знакомое до боли, до на ступне складки, Станет пеплом В

золоте костра погребального — прежде Чем я вернусь из Лузитании дикой. Да! Записываюсь центурионом В легион Жаворонка, прощай же!» Пахнут устрицами таблички, Жареным вепрем, вином сицилийским, духами. На рынке куплю я в лавке Нитку тяжелых жемчужин Цвета облаков, Что сейчас над Римом.

1978

ТРОСТЬ СКОРОПИСЦА

(Стихи 2002-04)

I

Солнце спускается в ад

(Гимны к Адвенту)

Hommage б Hцlderlin

1. Бормотанье снега (Вступление)

Под снег, подпрыгивавший вверх, Попавший в бровь, Летящий вкось, Под заметающий мне душу, О тех уж мысль меня не душит — Под ним укрывшихся, уснувших, В его пуху, В его вязаньи И бормотаньи (Как бормотанье мило мне — Милей всего — И запинанье). Не то что шепоты весны, Не то что лета торжество И осени унылой шелест — Одна зима под нос бормочет И счастье долгое пророчит, Виясь на стеклах, на коре, О сне под снегом глубочайшим В своем тепле, в своей норе.

2. Орфей опять спускается в ад

В подземный пожар (Он неслышно грохочет всегда) Спускался Орфей За любовью своей. Но она Простой саламандрой — Прозрачной, пустою летала, Сквозь пальцы текла… Отсветы влажные В ее сердцевине мерцали. Он быстро ее проглотил И хотел унести На горькую землю назад. Она же пламенным вихрем Опять изо лба унеслась И, танцуя, в огне растворилась… Орфей воротился домой, Где все элементы Равны меж собою, И каждый На других восстает, Но тут же смиряется. Странный ожог терзал его сердце С тех пор — Там Прозрачною ящеркой Ты, Эвридика, плясала.

3. К Солнцу — перед Рождеством

От темной площади — к другой Еще темнее — Пред Рождеством Прохожие скользят И чувствуют, Что Солнце, зеленея, Спускается во Ад. О Солнце, погоди! Мы что-то не успели! Касаться мертвых глаз Успеешь, погоди. Очнись как прежде в золотой купели, На розовой груди. Взлетай, светай — По скользким вантам, Карабкаясь с трудом, Ты мертвым не нужнее, Чем нам, жующим хлеб Под мутным льдом.

4. Жажда теней

В безотрадной степи Персефоны У истоков Коцита Жертвенной кровью Поил Стадо теней Одиссей. Жаждут они вина нашей крови С запахом острым, смертным Утробы. (Больше нам нечего дать, но и ее нам жаль). Так и несем как деревце В тонкой белой теплице — В замкнутом хрупком сосуде. Тени вокруг летают — Ждут, когда разобьется, Но в декабре вкушают Немного падшего солнца.

5. Кольцо Диоскуров

Однажды у дома родного, На асфальт шершавый, С пристройки невысокой Мне прямо под ноги упал венок живой Из воробьев тяжелых, крупных, двух слившихся и клювом и хвостами. У ног прохожих, шин автомобильных Они, чуть трепыхаясь, изнывали… В зимнюю ночь, Когда Солнце кажется безвозвратным, Когда оно в ад нисходит И медленно, неостановимо Вдруг обернется к нам, Вспомнила я нежданно Птичье кольцо живое, Вспомнила и двух братьев, Слившихся воедино — так что не различить. (Греков детские бредни — их не понять, не забыть) Полидевк, Сын Зевса, Жизнь окончив земную, Взят был отцом на Олимп Веселый, Кастор, смертного отпрыск, Тенью печальной томился В далекой щели преисподней. Но Полидевк, тоскуя, Брата так не оставил. Сам он в Аид спустился И полгода там оставался, Сам уступил ему место На пиру и чашу забвенья Бед и страданий земных… А потом они снова менялись, Так в колесо превратились — Вечно в прыжке под землю, Вечно в прыжке в небеса. Тени в полях летейских, Боги на снежных вершинах Не знали кто перед ними — Божественный брат или смертный. Так над моею душою Вечно паришь ты, бессмертный, Легкий и лучший двойник, Полный ко мне состраданья Долю разделишь мою. Смертный осколок темный, Обняв, Выведешь из Преисподней Ты самого себя Верю я — мы сольемся, Как два воробья на асфальте Как Диоскуры в полете.