Сократ

Томан Йозеф

– Ошибаешься, дорогой Сократ. В моей работе очень и очень многое зависит от сырья. Случается хорошая кожа, бывает и плохая, а из плохой не сделаешь хорошей обуви. Когда попадается свежая кожа, мягкая и прочная, сандалии из нее во всю жизнь не сносишь. У тебя - так же. Юноши, что приходят к тебе учиться, - это ведь тоже сырой материал, правда? Вот видишь. Из плохого сырья и ты не сделаешь ничего хорошего, а? В том-то и дело: не все зависит от мастера. Важно еще - какой материал, какого качества получаешь для обработки. Так-то.

– Но ты, мой милый, сразу распознаёшь, что кожа плохая,

и не станешь шить из нее обувь. А мне что делать? Человек - не сапожная кожа. Тут важно, что у него самого под кожей, а туда не заглянешь!

– В этом ты прав. Такая опасность есть, но все же у тебя гораздо больше хорошего сырья, чем плохого. И питомцами своими ты можешь гордиться.

– Да, - сказал Сократ, но лицо его не прояснилось.
– Да. У меня хорошие ученики. Они моя радость. Но всю радость портит один дурной! Ты ведь знаешь, кем был для меня Алкивиад. Во всем - самый одаренный, самый способный... Я верил - он станет мудрее, утихомирится... Любил его... как родного... Голос его сорвался. Он умолк.

Симон поднял на него глаза. Робко спросил:

– Ты плачешь? Со смерти твоих родителей не видал я, чтобы ты плакал...

Сократ не поднял головы.

– Говорят, я самый мудрый человек в Элладе. Не хочу кощунствовать, но это ложь. У меня, Симон, тоже, как у всякого, бывают глупые мечты...

– Не мучь себя, дорогой! Ведь в этом несчастье...
– Симон оглянулся, словно сандалии, наполнявшие мастерскую, могли разнести по городу его слова, и понизил голос: - В озлоблении Алкивиада, в сицилийской катастрофе много виноваты и сами афиняне. Не сосчитать, сколько замешано в этом недругов народа, предателей, и тех, кто играет словами, и всяких прочих негодяев...

Сократ вздохнул:

– Милый Симон, ты всегда скажешь что-нибудь утешительное, но та истина, которую ты высказал сейчас, доставляет мне такую же боль, как и измена Алкивиада...

ИНТЕРМЕДИЯ ТРЕТЬЯ

"Поразительной была приспособляемость Алкивиада; как умел он приноровиться, подладиться к обычаям и образу жизни тех или иных людей, меняя окраску быстрее, чем хамелеон! В Спарте он вел чисто спартанскую жизнь: отпустил длинные волосы и бороду, купался в холодной воде, ел ячменные лепешки и черную похлебку, носил одежду из грубой холстины - трудно было поверить, что когда-то этот человек держал в доме повара, что он когда-либо знавал благовония, притирания и шелковые одежды..."

Сократ молчал, и я продолжал читать:

"В Спарте он занимался телесными упражнениями, жил просто, вид хранил серьезный. В Ионии бывал буен, предавался легкомысленным развлечениям. Во Фракии много пил и отлично скакал на коне, а живя у персидского сатрапа Тиссаферна, пышностью и богатством одеяний затмевал персидскую роскошь..."

Тут я вопросительно глянул на Сократа. Он сидел, устремив взор куда-то далеко, лицо его, обычно такое приятное, светлое и веселое, исказила болезненная гримаса. Не глядя на меня, он проговорил:

– Хочешь знать, как я все это переносил? По видимости - жил как всегда, чинил человеческие души, как чинит сапожник разбитые башмаки. Но сам я был разбит. Мой призыв - стремиться к благу - глухо звучал в грохоте войны. Что такое благо? И где было взять

его мне после столь страшного удара? После той боли и горя, которые причинил мне - и себе!
– Алкивиад?

Он посмотрел на меня блестящими глазами.

– Клянусь псом, я не знал, что делать! Проклясть Алкивиада или простить?
– Сократ наклонился ко мне и, сдерживая бурное дыхание, продолжал: - Все годы, что я еще прожил, я бился над этим вопросом, и до сего дня не знаю, как его разрешить. Алкивиад... Он был добрый - и злой, принес родине вред - и пользу... Был неверным - и верным. Все в нем сплошное смятение. Скажи "Алкивиад" - обозначишь этим словом только крайности и ни капли чувства меры. Хочешь слышать обо мне? Да разве не о себе говорю я все время? Алкивиад, ученик Сократа, бежал к спартанцам, Алкивиад наносит жестокие удары родине!

Алкивиад был далеко, я близко - ну и расплачивался за него. Даже друзья несколько охладели ко мне. А недруги? Все эти заговорщики из гетерий, непрестанно строившие козни против демократии? То-то подарок для них: прямо-то на меня накинуться они никогда не смели, так теперь - через Алкивиада! Если б каждое слово, брошенное тогда в меня, было камнем или дубинкой - верь мне, я пал бы под ударами!

Но потом опять все перевернулось. Алкивиад начал усердно действовать в пользу Афин. Он помог нашему флоту одержать победу над спартанцами у Ионийских островов и вернулся в Афины, покрытый славой. О боги! Видел бы ты мою медвежью пляску!

А что поднялось, когда по городу разнеслась весть: тотчас после своей речи в экклесии Алкивиад помчался к Сократу и пал на колени, умоляя о примирении!

До этого времени Ликон и Писандр так и шипели: учитель Алкивиада более виноват, чем сам Алкивиад! Сократ его испортил! Совратил с пути надежду Афин! Теперь этот же самый Ликон и всегда трусливый, продажный Писандр - оба притихли. Но в ту пору Алкивиад не был счастлив, как не бывает счастлив ни один осиротевший человек. Жена его Гиппарета несколько лет как скончалась. Мое отношение к нему уже не было таким жарким, как прежде. А никому другому в Афинах он не доверял. С одной Тимандрой было ему хорошо.

Сократ еле заметно улыбнулся - улыбнулся одними глазами.

– Но позже, когда недругам Алкивиада снова удалось замарать его - не стану утверждать, что повода к тому он не подал, - и изгнать из Афин, они опять накинулись на меня, как шершни...

– У меня такое впечатление, Сократ, что ты всегда недооценивал своих противников, - сказал я.
– Неужели тебе не приходило в голову, что они могут повредить тебе, и очень жестоко?

– Мне никогда не приходило в голову, чтобы эта овчинка им стоила выделки.

– Есть, как я вижу, недостатки и в твоем величии, - сказал я.
– Такая наивность, такая недооценка самого себя! Да ведь для каждого несправедливца, для каждого себялюбца, лжеца, стяжателя ты был величайшей опасностью, сильнейшим врагом!

– Воитель от младых ногтей, - засмеялся Сократ.

– Хорошо сказано...
– Я тоже засмеялся, но подумал, что здесь сила духа противостоит силе хитрости, сила правды - могуществу серебряных монет, сила добродетели - силе страсти. И я перестал смеяться.