Солнце моё

Алексеев Борис Алексеевич

– Господин, Огюст! Не извольте беспокоиться. Радуйтесь жизни и помните: мы всегда у вас под рукой, чтобы ни случилось.

– Д-друзья!.. – от волнения я стушевался.

Слёзы благодарности брызнули из глаз. В ответ кэп шмыгнул носом. А рыжий громила Васса, «позабыв» правила флотской субординации, подошёл и дружески обнял меня за плечи. Щерясь в улыбке, как расколотый на две половинки арбуз, он гаркнул, перекрикивая шум моря:

– Хозяин, благослови выпить за твоё здоровье десяток кастильских либр* добрейшего Аликанте Буше!..

– Аликанте Буше? – удивился я.

– Вот-вот! – отозвался Филипп. – Наше южное вино, оно, как

море. А в море, известное дело, моряк не тонет – он возвращается!

Филипп на пару с Вассой закатились шершавым штормовым хохотом.

– Эй вы, жареные селёдки, малый назад! – добродушно крякнул кэп, усмиряя развеселившихся матросов. – Господин Огюст, – добавил он с лёгким наклоном головы, – не смеем вас задерживать!

Вслед за капитаном матросы неуклюже раскланялись (по всему было заметно, что кастильские либры уже потекли в их иссохшие на ветру глотки), и колоритная троица зашагала по направлению к наиболее оживлённой части портовой площади, туда, где над толпой утренних гуляк значилась вывеска «Таверна «Белый Сандро»».

«Сандро? – подумал я. – Странное имя, какое-то нездешнее».

*Либра – 1 кастильская либра равна 460 граммам.

9. ДОМ КАТРИН

Я смотрел, как они ухолят, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?..» Как много странного явила мне судьба за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… На слове «девушка» я обернулся и обнаружил, что моя нежданная спутница находится в состоянии крайнего возбуждения. Вид её напоминал трепетание голодного галчонка и умолял меня поторопиться.

«Она хорошенькая» – подумал я. Мне вдруг привиделся недавний сон и хрупкая Катрин. Этого не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на мою русалку. Те же тонкие крылья-хворостинки рук, то же золото волос… «Разве что нет рыбьего хвоста» – ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.

– Огюст, что с тобой?

Не дождавшись ответа, незнакомка схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала.

* * *

По дороге девушка без умолку рассказывала новости Сан-Педро, случившиеся в моё (?) отсутствие. Я вглядывался в приметы незнакомого мне времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием.

Мы подошли к роскошному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрёстке.

Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали свежей кровельной медью. Ступенчатое крыльцо было выполнено из ценных пород мрамора и украшено затейливыми вазонами с садовыми цветами. Во всём чувствовалась умная мужская рука и женское внимание к мелочам.

– Пойдём же! – девушка открыла парадную дверь и буквально втолкнула меня в прихожую. Нам навстречу вышла средних лет служанка.

– Беренгария, это сеньор Огюст, – девушка представила меня, – его пригласил папик. Я покажу гостю дом, а ты, пожалуйста, иди к себе.

Лицо служанки осветила едва заметная улыбка. Женщина ответила: «Да, сеньорита» и вышла.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору с высоким потолком и, распахнув высокие узорчатые двери, оказались в большой светлой зале. Богатство представленной

декорации определённо указывало на то, что зала является центральным помещением в доме. Потолок был украшен крупными архитектурными кессонами, выполненными из дерева. Три высоких окна наполняли пространство залы светом. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок. При малейшем колыхании материи на стенах возникало движение света, и начинался искромётный танец. При этом казалось, что причудливый рисунок венецианской штукатурки (отделку стен, как я потом узнал, производили итальянские мастера) включается в танцевальный круговорот. Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был по замыслу архитектора ощущать себя весёлой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.

В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол, нарочито витиеватой формы. «Не иначе, как Гауди проектировал эту странноватую столешницу!» – подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне. Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу архитектора Гауди и исковерканных им фасадов не могу. Простите, тошнит!

* * *

– Ну что ты стоишь? Идём! – поморщилась девушка.

Мы обогнули угловую китайскую ширму, покрытую изображениями аистов и болотной растительности, и оказались в уютном уголке, обставленном мягкой мебелью. Я заметил небольшой лист бумаги кремового цвета, подколотый к ширме на поперечную шёлковую вязь. Лист был исписан крупным неровным почерком. Мне удалось прочитать только первую строку: «Катрин, любимая…»

Катрин!.. Не надо объяснять, какое потрясение произвела надпись в моей душе. Вновь перед глазами пронеслись чудище, трон, каракатицы, карабкающиеся по грот-брам-реям памяти, и… нежная русалка Катрин, моя весёлая и печальная подружка.

– Это что?.. – спросил я, указывая на листок.

– А-а, это… – девушка вздохнула, – только, пожалуйста, не ревнуй! Это Рикардо, мой двоюродный брат. Влюбился в меня, как мальчик! Я ему говорю: «Рикардо, я же тебе сестра, ты не должен меня любить как женщину», а он за своё: «Браки заключаются на небесах. Кто там знает, что ты моя сестра?» Я ему говорю: «Бог всё про нас знает, и Дева Мария тоже!» А он: «Ну и пусть знают. Я всё равно тебя люблю и хочу на тебе жениться!» Тогда я рассказала отцу про проказы Рикардо…

– И что отец? – спросил я, думая совершенно о другом.

– Отец любил Рикардо и сказал: «Он смелый!»

– И что же дальше?

– Дальше? Да ничего. Рикардо не вернулся из плавания. Говорят, слишком много выловили дорадо и перегрузили яхту. Из их звена не вернулся никто. А на следующий день мне сказали, что видели твой вельбот у Розовых островов целым и невредимым. Я так за тебя обрадовалась, что совершенно не могла скорбеть по Рикардо, когда его память отпевали в церкви. Отец тогда на меня страшно разозлился: «Твой брат погиб, а ты даже слезы не прольёшь!»

Девушка опустила голову и добавила:

– Не обижайся. Я тебя так долго ждала, я ни в чём перед тобой не виновата! Ты мне веришь?

– Конечно, верю, Катрин, – ответил я, улыбнувшись.

С меня вдруг слетело смущение, будто камень упал с души. Внезапный прилив горячей нежности к настоящей, невыдуманной Катрин затопил моё сердце и стремительно понёсся по кровотокам. «Сон в руку!» – ликовал я, наслаждаясь событием, указавшим имя моей «возлюбленной».

Она присела на диван.

– Иди ко мне…