Солнце слепых
Шрифт:
Федор почувствовал неладное, когда услышал, как в кустах хрустнула веточка. И тут же под деревьями послышался плеск в луже. Он тронул за плечо Жукова, и они несколько минут стояли не шевелясь, прислушиваясь к собственному дыханию да к ветру с дождем.
И только они тронулись, Дрейку показалось, что деревья, как в «Макбете», ожили, тоже тронулись с места, а потом превратились в людей. Все это длилось какое-то мгновение. На них набросилось сразу несколько человек. Очевидно, хотели взять живьем. И фашисты, и Дрейк с Жуковым дрались молча, ожесточенно, и на удивление долго. Потом в темноте вспыхнули огни - немцы не выдержали первыми, и началась беспорядочная стрельба. Жуков упал, Федор
Очнулся он в темном помещении. Позвал Жукова. Ответа не последовало. Федор вяло отмахнулся от комара. Оказалось, то были едва слышные звуки губной гармоники за стеной. «Не убит», - подумал Федор, но отнесся к этому безучастно. От слабости, боли и мокрой холодной одежды его всего лихорадило. «Видимо, не так уж долго я здесь лежу, - подумал он, - раз ничуть не обсох. Неужто каюк?»
На какое-то время Федор забылся от боли, которая была всюду, где он ощущал себя собой. Эта боль была вообще во всем мире, одна лишь боль... Когда он очнулся, первое, о чем подумал - оказывается, можно заснуть даже при нестерпимой боли. Дрейк представил, что боль не его, что это боль того индейца с татуировкой Золотой Земли на спине. На минуту-другую ему полегчало, но тут же стало стыдно от собственного малодушия. Герой! Свалил свою беду на другого. Тут, брат, как с Варфоломеем, не пройдет. Тут надо выложиться до конца. На этом свете одно лишь место - первое. Ну а на том - нам и второго не надо. Пленение - это еще не наказание, это лишь испытание. Врешь, фриц, не возьмешь, я тебе не губная гармошка!
Он ощупал себя, с облегчением убедившись, что цел. Побит, как пес, значит, и заживет, как на псе. По башке хорошо стукнули да кинжалом по плечу скользнули, а остальное все так. Главное, руки-ноги на месте. Надо же - и свинцовый шарик цел в кармане! Прорвемся! Дрейк на ощупь изучил помещение. Окон не обнаружил. Надавил плечом на дверь - дверь была закрыта.
Он разбежался и ударил в дверь здоровым плечом. Доля секунды - и он оказался в соседней комнате. Еще секунду Федор ничего не видел от света, прямо бьющего в глаза из низкого окна. На всякий случай он упал и покатился по полу к стене. Потом, как кошка, подпрыгнул на руках и ногах, огляделся. На него изумленно таращил глаза совсем молоденький немчик. Он даже привстал с лавки, отвесив губу. Из соседней комнаты доносились музыка и громкие голоса. Федор сунул руку в карман, зажал «снаряд». Солдатик стал медленно вставать со скамьи, а Федор уже летел к нему по воздуху, и его было уже ничем не остановить...
Дрейк с автоматом влетел в соседнюю комнату. Один фриц сидел у двери, остальные за столом о чем-то спорили. Один из них как раз поднялся. Федор в упор выстрелил в него и дал две очереди по комнате, потом без сил упал на скамью. Пять человек лежали неподвижно, шестой шевелился. Дрейк спросил его:
– Где Жуков?
– Вас?
– спросил тот.
Федор подошел к нему, увидел его глаза, в которых была одна боль, произнес:
– Черт с тобой, живи! Помни нас.
В соседней комнате послышался стук. Дверь туда была раскрыта, на пороге ничком лежал фриц с простреленной головой. Федор не стал рисковать, выскочил на улицу, прополз под окнами и, не раздумывая, прыгнул в окно. Что удержало его, чтоб не нажать на гашетку? В комнате был Жуков. Он был привязан к койке. Рука и плечо в крови, лицо - сплошной кровоподтек.
Дрейк развязал Жукова. Они обнялись.
– Жив?
– спросили они друг друга и оба, каркая, рассмеялись.
– Немцы - есть еще?
– Федор подошел к окну.
– Нет, только те, что были там.
– Да, скрутили нас с тобой.
Жуков скрипнул зубами:
– Я уж и руку почти вытащил.
– Меня тоже караулил... немчик один. Молоденький... как Петька... Ну, Жуков, тебя, красавицу, хоть сейчас под венец!
У Жукова на лице не было видно его выражения, но смех из разбитого рта прохрипел почти как из невестиного.
Всю дорогу молчали. Когда должны уже были появиться свои, Жуков придержал Федора за рукав.
– Об этом - молчим? Дерейкин?
– он напряженно ждал ответа.
– Молчим.
– Тебе, наверное, интересно, что сталось с Изабеллой, нашел ли я ее? Так ведь, Анна? Ольгу я увидел лишь после войны, в сорок шестом. Она так ничего и не узнала ни о ком из Челышевых. «Без права переписки. Не знаю, что и думать. Жду, когда разрешат переписываться», - сказала она. «А где они, не знаешь?» - спросил я. «Не говорят».
Я пытался разыскать следы семейства Челышевых, но Ольга вскоре узнала от кого-то, что их лучше не искать больше. Нет их больше на свете!
В сорок седьмой голодный год, уже зимой, Ольга умерла. Последний свой заработок она отдала за килограмм картошки, накормила Сеню, а сама съела кожуру и очистки, и запила соленой водой. Еще сказала: «Досыта поела». Так получилось, что я тогда был в Воронеже. Похоронил я ее, а Семена взял с собой. Лида с первого дня приняла мальчика как родного. Семен был слабенький, как птенчик. Он жил у нас два года, а потом под фамилией Челышев поступил в суворовское училище. Я тогда не мог взять в толк, как это не обратили внимания на то, что его отец был враг народа, но, видно, в любой машине бывает сбой, и любой сбой в машине делает ее более человечной. Он погиб в Чехословакии, в шестьдесят восьмом, не успев еще и жениться...
Федор и не заметил, что стал разговаривать с Анной, как с живой, - от первого лица.
Глава 39
Птицы перелетные
Этим летом всякий раз, как Дрейк подходил к своему дому, у него сжималось сердце. В нем будто просыпалось предчувствие той минуты, когда возвращаться уже будет некуда. «Сколько же ему, этому дому?
– соображал он.
– С двадцать шестого (неужели тогда строили дома?) - уже семьдесят лет. Нет, брат, ты меня все равно не перегонишь!»
Двухэтажный бревенчатый дом с резными деревяшечками на окнах и дверях, охраняемый государством, уютно располагался в зеленом оазисе старой части города, на которую уже наступали со всех сторон красные кирпичные дома и коттеджи. Они наступал волной, очередной волной, от которой через сто лет не останется и следа.
Дрейк полюбовался своим домом. На втором этаже из окошка выглядывала Петровна. На скамейке «отдыхали» Рыбкин и Сеня из ЖЭУ. Они пили водку с пивом и прогнозировали очередные шаги «новых» русских, которым позарез понадобился их дом. Речь свою они мастерски вышивали народными словцами и ненормативной лексикой. Нормальный разговор русских мужиков - через слово мат. Они привыкли в жизни к непрерывному чередованию всего, и половина всего нормальное, а половина - совсем непотребного содержания. Удали мат из его речи - и отрежешь полмужика. Он наполовину его суть, он наполовину его содержание, он наполовину его судьба.
Дрейк на пару минут присоединился к ним.
– Водку не буду, - сказал Дрейк (он не любил пить на халяву).
– Пивка глоток. Зря, Гриша, ты им половину первого этажа под склады отдал. У них теперь есть хорошая зацепка.
– Зря! Скажешь, зря! Да я на эти деньги за аренду хоть жить стал нормально! Зря! Да и все равно, Федя, это же не их дом!
– завелся Рыбкин.
– ЖЭУ на стреме!
– сказал Сеня из ЖЭУ.
– Как Петр?
– поинтересовался Дрейк.
– В Германию едет, оформляют паспорта.