Солнце слепых
Шрифт:
– Пригодился немецкий.
– А як же!
– засмеялся Рыбкин.
Младший сын Рыбкина, Петр, в школе учил немецкий. Рыбкин сказал ему: «Не забивай себе башку, Петька, мы их победили, и у них скоро национальным будет язык русский». Петя это учел и язык не учил. На выпускных экзаменах его спросили: «Шпрехен зи дойч, Петер?» - и он ответил: «А як же!»
Дрейк жил как раз над складом, а в другой половине дома располагалась Петровна, одинокая душевная женщина. Рыбкин с семейством жил под ней и занимал весь первый этаж и глухую пристройку, в которой он
Дрейк выпил стаканчик пива, поднялся к себе и сел у раскрытого окна. Приближался закат, и, глядя на небо, Дрейк почувствовал, что в его жизни заканчивается тоже какая-то важная полоса. Он безотчетно чувствовал, что такого вечера больше не будет. Почему его не покидала эта мысль? Она, наверное, соткалась из розовых и голубых нитей июльского вечернего воздуха.
Рыбкин с Сеней вступили в завершающую стадию встречи. Дрейк из окна с удовольствием взирал на живописную жанровую картинку эпохи демократических перемен. На обрывке «Вечерки» еще оставался литр пива, изуродованная горбушка «бородинского», половина рыбца, несколько перышек лука, горстка соли. Граненый стакан, от времени и от пальцев ставший круглым, то и дело переходил из рук в руки. На скамейке стоял транзисторный приемник, из него неслись новости. Под скамейкой, в теньке, чтоб не задели ногами, стояла початая «Русская». Рядом поблескивала пустая бутылка. В двух шагах от пьющих лежал пес. Приемник сообщил, что на Нью-Йоркской бирже резко упал индекс Доу Джонса. Сеня налил.
– И чего теперь делать?
– спросил он тревожно Рыбкина.
– Ну, за индекс!
– ответил Рыбкин.
– Чтоб был, как у него!
Он кивнул на пса и, жмурясь и оттопырив мизинец, стал аккуратно пить. Каждый глоток делал разрез глаз Рыбкина уже и уже, а с последним глотком глаза и вовсе закрылись. Пес смотрел на него. Сеня, чтобы как-то отвлечь себя, разгладил газету и стал разгадывать кроссворд.
– Жидкость для сливания в унитаз.
– Сколько букв?
– тонко спросил Рыбкин и макнул лук в соль. Пес задумался, положил голову на лапы и закрыл глаза.
– Четыре.
– По горизонтали?
– жевал Рыбкин.
– Нет, по вертикали.
– Моча! Моча, бестолочи!
– раздалось сверху.
– Петровна, привет!
– помахал рукой, не поднимая головы, Рыбкин. У него второй день клинило шею.
– Стакан не дашь? Ключи дома забыл. Выскочил, понимаешь.
– Твои не приехали? Бери.
– Возьми мой!
– крикнул Дрейк, но Рыбкин, скользнув по бутылке «Русской» внимательным взглядом, уже зашел в подъезд. Пес последовал за ним.
– Горите?
– послышалось на втором этаже.
– Горим, Петровна, горим!
– Не протирай, мытый. А ты, Черчилль, жди здесь!
Слышно было, как пес вздохнул, сел, пару раз ударил хвостом по полу.
Сеня, воровато озираясь, допил бутылку. Спустился Рыбкин. За ним следом, запрокинув голову, вышел Черчилль. В пасти он бережно, как сигару, нес говяжью кость.
– Где ты взял «для сливания»?
– Рыбкин кивнул головой.
– Там «для смывания». Пиво, наверное. Налей-ка пивка, - он
– Припекает сегодня.
Пес положил кость на скамью и грыз.
– Тоже человек, - одобрил Сеня.
Пес широко облизнулся.
– Молодец! Уважаю! Дай укусить.
У пса задрожала верхняя губа, оголив крепкие, удивительно белые зубы.
– Ну-ну, я пошутил, вдвойне уважаю. Шуток не понимает. Сурьезный черт!
Рыбкин выпил пива, протянул Сене стакан.
– А теперь ее, родимую.
Тот развел руками и, выпятив нижнюю губу, отрицательно помотал головой.
– Не понял, - произнес Рыбкин.
– Выпил? Отвечай, Сеня! Выпил? Поклянись начальником ЖЭУ!
– Клянусь его светлым образом!
– Паразиты!
– незлобиво выругалась в открытое окно Петровна.
– Смотрите, мух мне не разведите под окном! Светлый образ!
– Петровна, ни в жисть!
– помахал Рыбкин растопыренной пятерней.
Его уже хорошо развезло, возраст все же был для этого подходящий. Сеня, конечно, покрепче мужик, но тоже был хорош, поскольку «принял» больше Рыбкина.
– Они на юг подались. Мухи, то есть. Летят перелетные птицы!- неожиданно грянул песню Рыбкин.
Сеня подхватил:
– Прошедшее лето искать!..
– Летят они в дальние страны.
– А я - не хочу! улетать!
– Хорошо поете, голуби!
– Петровна прикрыла окно.
Окно снова раскрылось:
– Закусывайте тщательней!
– и закрылось.
– «Дирол» не забудьте!
– выкрикнула она в третий раз.
– «Дирол», как его, «китс»!
Дрейк продекламировал:
– Чей там запах? Кто проказник? Чьим весельем я разбужен? Это бомж устроил праздник. У него сегодня ужин.
Перелетные птицы под окнами летали по кругу и никак не могли добраться до турецкого берега. С каждым разом перелеты становились все короче и короче, пока не замерли где-то в кустах.
– Слава богу!
– послышалось со второго этажа.
– Угомонились пташки! Пойти стакан забрать?
Петровна была одновременно и щедрая, и зажимистая тетка, а какой еще быть по нашим временам? Ей вполне хватило бы пенсии, но она все лето, как молодая, корячилась на своем огороде, по трамваю до конца. Зачем ей это надо? Все равно половину раздавала на закуску тому же Сене с Рыбкиным. У нас дай каждому дворец с парком, он к ним прирежет еще шесть соток никуда не годной земли, и будет возделывать их всю свою жизнь. Непонятно зачем.
Дрейк сел за стол. На столе две мухи занимались зарядкой. Он смахнул их рукой. Крохотный паучок спустился на левую руку. Дрейк поднес к нему палец - тот встал в оборонительную позу, точь-в-точь как япошка из боевика.
– А мы за что пить будем?
– спросил Федор у зеркала, наливая в кружку чай.
– За перелетных птиц, - ответил тот изнутри.
– Они не все долетают до своего берега.
– Хорошо, - Дрейк внимательно посмотрел на него, вздохнул, - за них, родимых. Кстати, мне пенсия тоже напоминает юг, куда осенью улетают птицы. Он заманчив, но не все долетают до него.