Солнце Солнц
Шрифт:
За этим последовало долгое, неловкое молчание. Обри попыталась спасти положение, рассказав курьезный эпизод, случившийся с ней во время короткого пребывания в Раше, но рассказ получился несмешной и успеха не имел.
Настроение испортилось; оставалось сидеть в тишине и ждать рассвета. Хайдена такой расклад вполне устраивал — трепаться не хотелось. Он сидел в углу, пытаясь оправиться от шока.
Человек, которого он поклялся убить, сидел рядом с ним. В какой-то момент все прочее отступило на задний план.
Но потом случилось что-то странное. Гнев стал слабеть, и когда Кандес вспыхнул наконец неверным
— Как будто какое-то чудовище прогрызло деревья, — изумленно заметила Обри.
— Гигантский жук? — спросил Карриер, но было ясно, что он и сам в это не верит. Гигантские жуки большие, как облака, но слабые. Тот, кто сделал это, мог поглощать целые города.
— Кандес прогулялся, — усмехнулась Венера, и все рассмеялись. Напряжение, державшееся всю ночь, ушло.
Потом Венера и Карриер вернулись в свой домик. Хайден испытывал необычайную легкость, как будто с плеч свалилось тяжелое бремя ответственности. В конце концов Лайл Карриер был обычным человеком, к тому же несчастным.
Что истощило его гнев? Он задавался этим вопросом, глядя то на Обри, то на горящий в центре неба Кандес. Сомнений не осталось. За прошедшие недели Хайден научился смотреть дальше вчера и сегодня. Он открыл для себя будущее, и это изменило его.
Возможно, он все же выполнит данное Чейсону Фаннингу обещание.
Рой байков ввинчивался в зиму. На каждой машине стояла большая магниевая лампа, и длинные копья света пронзали мрак в поисках безопасного прохода. За ними, презрев риск, мчались главные силы экспедиции. Роса выступала бисером на обтекаемых корпусах и, соскальзывая, отмечала их путь. Любой мог при желании последовать за ними, но флот Гехеллена отстал еще на границе. В успех погони никто всерьез и не верил, поскольку корабли Слипстрима с самого начала, еще под покровом ночи, получили преимущество.
Гигантские многорукие облака возникли из темноты, слишком большие, чтобы их можно было обогнуть. Командир разведывательного звена выпустил звуковую ракету, и вскоре ее желтый глаз погас в тумане. При попадании во что-то она взрывалась фонтаном фосфористых брызг. Пристально наблюдая за контурами облака, он, казалось, не обращал внимания на ледяной ветер. Взрыва не последовало, и он, махнув рукой — чисто! — прочертил рядом со следом ракеты свой собственный.
«Ладья» шла за байками на расстоянии нескольких миль. Чейсон Фаннинг выбрался из бокового люка и зацепился ногой за кольцо на корпусе. Далеко-далеко, за сотней миль усыпанного облаками пространства, серебристый просвет обозначал солнце Мавери. Слабые вспышки и сполохи освещали небо над и сбоку этой серебристой области.
Может быть, просто гроза? Но нет, краски другие — красные, огненно-оранжевые. Зарево разгоралось где-то у границы между Мавери и зимой. Расстояние было слишком большое, поэтому Чейсон не слышал взрывов, но опыт подсказывал — там разворачивается грандиозное, жестокое сражение. Он должен быть там.
Из люка неуклюже выбрался Трэвис с одеялом в здоровой руке.
— Прошу прощения, сэр, вы здесь замерзнете, — прокричал он, пытаясь набросить одеяло
— Посмотрите на это, — сказал адмирал. Крошечные звездочки, обозначавшие взрывы, удерживали его внимание недолго, хотя воображение и разум подсказывали, что там происходит. Взгляд его снова и снова уходил вперед. Половину неба занимали светящиеся круги, слишком широкие, чтобы их можно бы объять раскинутыми руками. Внешние края растворялись в сумраке и тьме, сердцевины сияли лазурью, и то тут, то там на несколько секунд выглядывало солнце. В созвездье наций, известном как Меридиан, были десятки таких колец, но самые дальние скрывались за ближними.
Перламутровая часть неба рядом с Мавери была Слипстримом, а еще раньше — Эйри. Формацию Фалкон заслонял корпус «Ладьи». Чейсон уже выбирался несколько раз на другой борт, чтобы посмотреть туда.
— Ребята хотели бы пойти, — сказал Трэвис, кивая туда, где бушевала бесшумная битва. — Они знают, что у нас другая задача, но их это не радует.
Чейсон вздохнул.
— Меня тоже. Флот проклянет мое имя, потому что меня там нет. Все мы, вероятно, уже заклеймены как предатели. Если мы вернемся без головы флагмана Фалкона, Кормчий прикажет выпороть меня публично. В лучшем случае.
Чейсон удостоверился, что под ногами есть опора, и встал навстречу ветру.
— Мы идем туда, — крикнул он, указывая в сторону Формации Фалкона. — И шансы таковы, что мы никогда уже не увидим свет Слипстрима. Так смотрите же, Трэвис! Любуйтесь, пока можно!
— Спуститесь, сэр! Он покачал головой.
— Когда буду в порядке. Оставьте меня. Трэвис убрался.
Чейсон Фаннинг остался. Ему было одиноко. Впервые за много месяцев рядом не было Венеры, и он скучал по ней сильнее, чем ожидал. Она приводила его в бешенство, от нее невозможно было отделаться; и все же она заставляла его улыбаться так же часто, как и приводила в ярость.
Они не попрощались при расставании, но напоследок она оглянулась и отыскала его взглядом у дверей ангара. На мгновение глаза ее расширились, и затем она снова отвернулась.
Он улыбнулся. Ветер вырвал соленые капельки из глаз и бросил их в вихрящийся след за кормой «Ладьи».
Кандес был тлеющим угольком, когда четыре путешественника расселись по местам, и Хайден включил горелки турбовентилятора. Тыл стал низом, а они устремились прямо к солнцу. Хайден повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на домик, и улыбнулся. Потом поправил очки на носу и открыл дроссель.
Следа за ними не оставалось, вероятно, из-за высокой температуры воздуха около Солнца Солнц; впрочем, какова бы ни была причина, шансы на, то, что их заметят с крейсеров Гехеллена… все еще патрулировавших окрестности Листа Хора, уменьшались.
По крайней мере он убеждал себя в этом первые десять минут полета; потом заметил, что Карриер машет рукой с противоположной стороны байка.
Вытянув шею, Хайден выглянул из-за металлического цилиндра и в первый момент не увидел ничего необычного — только лодки-катафалки да коллекторов, осторожно пробирающихся к солнцу. Через минуту, однако, он заметил то же, что и Карриер: восемь искр света, поднимающихся над черным утесом саргассов. Золотистого цвета солнца, они четко выделялись на фоне сиреневых сумерек.