Солнцебык

Телегин Виктор Зенович

Бык заржал (совсем, как лошадь). Под брюхом у него началось движение. Движение это завершилось тем, что поблескивающая головка исполинского уда коснулась песка. Бык ринулся к далекой пизде по золотой ровной дорожке и, настигнув ея, вонзил хуй в истекающее соками лоно. Небо почернело, грянул гром.

– О-о-о!

– Очнулся, малой?

Добродушный голос дяди Baziley окончательно привел Сашеньку в чувства. Он сел. Мосье Тургенев и Василий Львович смотрели на него. Коляску потряхивало на рытвинах.

– Очнулись, дражайший?
–

осклабился Александр Иванович.

– Что со мной ...
– проговорил Сашенька, взглянул на широкое лицо дяди.
– Что вы со мной сделали?

– Милостисдарь, - строгим голосом ответствовал дядя Baziley.
– Вопрос не в том, что мы с вами сделали, а в том, что вы с собой сделали. Вы, мой милый племяш, дернули-с столько абсента, что потеряли сознание и провели в таком состоянии весь вечер.

– Правда?
– Сашенька взглянул на Тургенева.

Александр Иванович кивнул и отвернулся, приказал ваньке поторапливаться.

– Да, мой милый, - Василий Львович почесал скованную панталонами промежность.
– Вам так и не удалось отведать сладкой пизды Элеоноры.

– Боже, до чего сладкой, - причмокнул губами мосье Тургенев.
– Так бы и еб ее всю жизнь без перерыва на сральню и пожральню.

Солидные господа расхохотались. А вот Сашеньке было совсем не до смеха. Что с ним случилось в богоугодном заведении похожей на жабу госпожи? Еб ли он девственную пизду Элеоноры, а затем... А затем, еб ли его самого в жопу дядя Baziley?

Сашенька заерзал на сидении и чуть не вскрикнул от боли.

Коляска, между тем, остановилась.

– Вот вы и дома, - сообщил Александр Иванович.

Дядя Baziley выкорчевал тучное тело из коляски.

– Живее, Alexzander.

Превозмогая загадочную боль в сраке, Сашенька вылез из коляски.

– Куда вы теперь, Александр Иванович?

– Полагаю, на квартиру, Василий Львович. Хотя...
– Тургенев задумался.
– Впрочем, прощайте. Пшел!

Ванька щелкнул кнутом, и коляска споро покатила по мостовой в сторону Васильевской стрелки.

– Блядовать поехал, шельмец, - пробормотал дядя Baziley, провожая коляску завистливым взглядом.

На улице было темно и холодно. Мимо прошел дикого вида детина, блестко зыркнувший на дядю и племянника из-под нависших бровей.

– У, сатир, - бросил ему вслед Василий Львович.
– Пошли, Alexzander, здесь не ровен час - зарежут.

Обедали молча. Василий Львович, видно, притомился, часто моргал, раз даже всхрапнул, сжимая желтыми зубами куриную ногу.

– Кирюшка, помоги, - наконец, пропыхтел он, отваливаясь от стола.

Слуга повел дядю Baziley в комнаты.

Alexzander ковырял грешневую кашу, глядя на ползающих по скатерти тараканов. Одного, зазевавшегося, даже убил ложкой.

Вернулся Кирюшка, улегшись на лавку, принялся вычесывать бороду корчеобразной пятерней. Зевнул. Отвернулся к стене. Тут же захрапел.

Сашенька

смотрел на дрожащий огонек свечи. Горит свечка, потом погаснет. И человек живет, потом умирает. Бывает долго горит свечка, а бывает - дунет ветерок, она и погаснет.

Положив ложку, мальчик встал из-за стола. Подошел к окошку. Во всем огромном Пемтембургу была тьмущая ночь. Но вдруг сверкнул далекий огонек.

– Свечка, - пробормотал Саша.

А ну как, Элеонора подошла к окну с подсвечником, чтобы он, Сашенька, мог увидеть? А может, это бесы, которыми нянька пугала в сочельник? Или мертвый фонарщик, про которого рассказывал Гришка Свиное Рыло?

Сашеньке стало страшно, он кинулся в свою комнату, бросился в постель и накрылся с головой одеялом.

Гл. 8 В Лицей!

Утром с постели трудно вставать. Зябко потому что. Да надо. Сегодня дядя Baziley повезет Сашеньку устраивать в Лицей. Лицей!

Сашенька аж зажмурился от счастья. Лицей! Лицей! Лицей! Лицей лицей лицей лицей лицейлицейлицейлицейлицейлицей! Вспомнил Сашенька, как papa про Лицей рассказывал, про братство, про дружбу, да про верность до конца дней своих Отечеству нашему России-матери, коя вечно стоять будет и не колыхнется, пока есть в ней ее цвет и сила - дворянство. Слеза прокатилась по щеке мальчика. Захотелось ему тут же служить матери-России верой и правдой. Представил он мать-Россию. Сильные ляжки голые, сиськи необъятные, пизда волосатая. Копошатся на теле дебелом, плодородном людишки, есть ростять, да детей ростять. И никому, кроме Императора, самодержца Всероссийского не позволено Мать-Россию ебать... Представил Сашенька, как царь-батюшка ебет Россию. Горячо стало у Сашеньки между ног, брызнула молофейка.

– Пора, Александр Сергеевич, - Кирюха заглянул в комнату. Щами запахло да портками немытыми.

Сашенька взбрыкнул, отбросил одеяло, вскочил. Кирюха помог барчуку надеть панталоны да рубаху. За яйца шутливо пощупал.

– Есть уже кой-чаво, - осклабился.

– Иди на хуй, дурак, - засмеялся Сашенька, ударил сапогом Кирюху по склоненному рылу. Кровь из ноздрей пошла у Кирюхи, засмеялся Кирюха, порываясь руку барчуку поцеловать.

– Пошел, пошел, - Сашенька размахнулся было вдругоряд сапогом, да передумал. Споро надел сапоги. Притопнул каблуками. Лицей!

Дядя Baziley завтракал. Увидел Сашеньку, рыгнул, ковырнул пальцем в зубах, достал кусочек мяса, опять в рот сунул.

– Садись, Alexzander, гуся потчевать, - сказал приветливо.

Сашенька уселся к столу, Кирюха положил ему на тарелку большую гусиную ляжку, да мозгового горошка зачерпнул горсть, насыпал.

Жесткое мясо гусятина, зубы в нем застревают. Чьи это зубы? Сашенька вынул из ляжки три зуба, бросил на тарелку, зазвенели они.

Дядя Baziley за щеку ухватился.