Солнценосец
Шрифт:
Он спал в гробу.
– Преподобный, - загорланил пропитой глоткой возница телеги.
– Наш покойничек ожил!
– Не смешно, - отозвался Лотт.
Раньше он бы осенил себя святым знаком, сплюнул через плечо или хотя бы поставил свечу на алтарь. Что-то изменилось. Он стал грубее, безразличнее.
– Чем здесь несет?
– спросил он у возницы, но увидев его чумазое лицо, понял, что нашел источник неописуемой вони. Скорее всего, мужичок в последний раз мылся на весеннее равноденствие. К тому же, подле деревенщины лежал мешочек с конскими
– Я же говорил - любимец богов, - отозвался из хромого фургончика монах.
– Ты должен мне пфенниг, Руперт.
– Агась, - согласился пахучий гробовщик.
– И не стыдно вам, отче, простой люд обирать?
– А не стыдно тебе, пропойца, ставить на смерть бедолаги?
– парировал монах.
– Парень, если не хочешь пропитаться запахом конского навоза на всю оставшуюся жизнь, перебирайся ко мне на козлы.
Лотт с благодарностью принял приглашение и составил священнику компанию.
– Я долго спал?
– Это мало походило на сон, - покачал головой инок.
– Скорее обморок. Два дня не приходил в себя. Все повторял во сне имя Кэт.
Видимо, что-то отразилось на его лице, так как монах поспешил продолжить:
– Не волнуйся, жива она.
– Жива?!
Сердце забилось быстрее, он знал, что не стоит этому верить, но все равно хватался за призрачную надежду.
– Пока жива. Спит внутри.
Лотт отдернул черное сукно и заглянул внутрь.
Квази лежала среди церковной рухляди, будто ожидая, что ее начнут отпевать. Над головой неверной раскачивалось незажженное кадило. На внушительном рундуке грудой лежали требники и старенькая с рваными краями Книга Таинств. Святые символы, выплавленные из серебра и меди, болтались на гвозде, связанные одной шнуровкой, словно горсть баранок.
Монах укрыл чародейку плащаницей с вышитым ликом Святого Климента, грозящего людям Халифата двуручником. "Смерть неверным" вещал мертвый архигэллиот и Лотт не сомневался, что его слова близки к правде.
Он провел рукой по изможденному лицу Квази. Девушка застонала во сне и облизала засохшие губы. Лотт нашел бурдюк с теплой водой и смочил ей губы.
Глупо было надеяться на чудо. Конечно, откуда незнакомцу знать кто такая Кэт? Но разубеждать его не стоило. Что скажет служитель церкви о том, кто путешествует в компании с неверной и оплакивает чахоточную? Ничего хорошего.
– Спасибо, что позаботились о нас, отче, - сказал Лотт, возвращаясь на козлы.
– Клавдий. Зови меня по имени, прошу тебя. В дороге не важно, кто делит с тобой еду и спит под одной крышей, верно?
Лотт кивнул и назвал себя. Если божьему человеку угодно говорить с ним на равных, пусть так и будет.
– Это долг каждого слуги Церкви - заботиться о пастве, - благодушно продолжил монах.
– Мы проводники душ к солнечному престолу. Гробовщик присмотрел за вашими лошадьми. Вся тройка ухожена, сыта и готова к дальнейшим тяготам жизни.
Священник указал на бегущих позади фургона животных.
– Не в пример их хозяевам, -
– Нелегко расстаться с "блажью", верно?
Лотт оцепенел. Рука привычно потянулась к спрятанному за пазухой кисету. Марш заставил себя кивнуть, заметив, как пристально смотрит на него Простой-Попутчик-Клавдий. Перевел дух, поняв, что честный ответ его устроил.
Он спросил:
– Откуда узнали?
Вместо ответа Клавдий отвернул засаленный паллуим, скрывающий шею. На белой коже отчетливо виднелись позвонки. Четыре кривых борозды пропахали всхолмья поперек, навсегда оставив жуткий след.
– Даже мученики приходят в этот мир с тенью порока на челе, - назидательно сказал чернец.
– Священники тоже люди. Давным-давно я был таким же, как ты. Потерявшим мир в душе. Атура стала для меня любовницей, сестрой, матерью. Всем. Ты знаешь, как бывает - однажды понимаешь, что порошок важнее, чем еда, вода и сон. И скорее забудешь собственное имя, чем принять дозу.
– Что-то изменилось?
– Да, изменилось, - монах безотчетно потер старые шрамы.
– На меня снизошла божья благодать, - видя реакцию Лотта, Клавдий улыбнулся уголками губ.
– Боги любят испытывать людей. Думаю, именно во время наивысшего душевного напряжения вскрывается истинная наша натура. Я убил человека за очередную понюшку. Он наградил меня шрамами на шее. Я выдавил ему глаза большими пальцами. Я сделал это, потому что у него были деньги. "Блажь" закончилась спустя два дня, но грезить я не перестал. Я видел мертвеца без глаз и ночью и днем, во снах и наяву. Он и сейчас приходит. Смотрит. Ждет, когда дам слабину.
Мой кат. Мой ангел. Призрак не дает прикоснуться к запретному плоду. Он знает - еще одна понюшка и я его навеки. Со всеми потрохами. Мы приходим к Гэллосу разными путями и не все они светлы и торны.
Так и живу. По левое плечо слепец, по правое - Церковь Крови. Они хороший якорь, чтобы не сдаваться и пытаться жить вместо пятнашек с костлявой.
Лотт потеребил переметную суму Кэт. Услышал бряцанье ключей внутри.
– Мне говорили, что с "блажи" невозможно соскочить. Либо она, либо лютая смерть.
– Слышал, - кивнул чернец.
– Но вот я, а подле меня ты. И мы едем вместе. Два человека, которые должны умирать в муках. Не это ли божья милость, Лотт?
– Тогда почему они оказывают ее не тем людям?
– С чего ты решил, что тебе отсюда виднее, чем Гэллосу с небес?
Лес редел. Деревья попадались все реже. Вскоре им встретилась хижина лесоруба. Затем еще одна. Когда край неба заволокла агатовая мгла, они остановились на ночлег в ржаном поле. Крестьяне закончили покос, срезав зрелые колосья. Лотт примял стебли, вынес Квази на воздух, положив на мягкий стог. Чародейка умирала, и он ничего не мог с этим поделать. Только наблюдать, как жизнь по капле покидает ее.