Сольвейг
Шрифт:
Зря он это. Мне женщине труднее отказать. Дочурка бы могла уговорить. Теперь я начеку.
— Стать не проблема, тяжело остаться, — ответил я. — Возможно ли вернуться мне назад?
— Сам не захочешь…
— Это мне решать!
— Решай, но не надейся на возврат. Лишь воплотиться сможешь, но не быть.
— Тогда вам лучше про меня забыть! Где выход здесь? Знакомству был я рад, но вас прошу меня вернуть назад! Есть в мире те, кто ждет меня и любит… Их обмануть душа мне не велит…
И, на самом деле, сквозь тьму кромешную проступили передо мной
— Жаль-жаль, — вздохнул несостоявшийся мой тесть. — Ты вечность потерял… Ни царства не обрел ты, ни семьи… Печален путь твой из ничто в никчемность…
— Зато я человеком смог остаться! — гордо, превозмогая безотчетный ужас, выкрикнул я.
Похоже, учитывая мою строптивость, они завязали с ограничением своей защиты. Боюсь, что решили лишить меня разума, чтоб не проболтался.
— Невелика заслуга, — презрительно и уже равнодушно отозвался Главный Тролль, — рабу сберечь раба… Ты — трус, струхнувший превозмочь себя…
Я ожидал, что они сейчас набросятся и растерзают меня, как это было в пьесе. Я встал в боевую стойку, хотя и угрожающе наносил удары в пустоту, ужас скручивал меня.
— Только подойдите! — кричал я. — Вот вам!.. Вот вам!..
Но к тьме добавилась тишина, нарушаемая только моими собственными криками и шумным дыханием.
— Ну, где ты?! Где ты, колокол церковный?! — Взывал я в практическом безумии, краешком сознания припоминая, что в пьесе именно колокол принес герою избавление.
Я замолчал и слушал тишину, выдавливающую мне барабанные перепонки. Исчезли красные огоньки. Я был один во тьме. И Ужас рядом…
— Эй, колокол!..
И вдруг тишину пробил пронзительный рингтон:
— Тили-тили, трали-вали, Это мы не проходили, это нам не задавали… Парам-пам-пам, парам-пам-пам…Я со всех ног ринулся на звук и врезался во что-то очень твердое типа скалы.
Искры… Свет… Тьма… Свет… Аплодисменты.
Я на своем месте — в двадцатом ряду амфитеатра. Впрочем, в цирке все — амфитеатр. Кроме лож. Но критиков в них не пускают.
Пощупал лоб — шишки нет, но больно. Стало быть, не так сильно и долбанулся.
Долбанулся?..
На сцене сиротливо серели мокрые камни, и тихо звучала музыка Грига.
Я спустился на арену и вошел за кулисы. Меня удивила пустота — ни единого служителя музы. Может, потому что у цирка и музы нет? Вернее, все они в нем левачат понемногу. А у семи нянек, как известно, семь пятниц на неделе…
Но я почему-то знал, куда мне надо.
Дверь его уборной была открыта.
— Входите! — послышался оттуда громкий, хорошо поставленный голос без малейшего акцента.
Я и вошел, не без робости, надо признаться, хотя вхож был к самым знаменитым режиссерам и актерам. Но до сих пор саднящий лоб выводил этого из общего ряда.
— Рад
Удивительно, что произнес без искажений — не «Генрихович», как каждый первый, кроме ближайших, которые отчества не употребляли, а именно «Генрикович», как дед отца назвал, будучи искренним поклонником Ибсена. Сам ставил, и сам играл в его пьесах. Бог, видать, все запасы актерско-режиссерского гения на деда и отца истратил, а мне только на критика крохи остались. Впрочем, не жалуюсь: мы, критики, делаем и режиссеров и актеров.
— А вас как величать позволите, херр Скальд (так значился он на Афишах)? — На «херре» я, разумеется, споткнулся — слишком уж двусмысленно звучало это на русском.
Он явно это уловил и усмехнулся:
— Фенрир, сын Локи я… Зовите просто Фен…
— Удобно ли?
— Вполне! Функционально…
— Тогда я — Пьер для вас, — кивнул я.
— Иль лучше сразу Пер? Норвежцу это более привычно.
— Почту за честь, но только лишь для вас.
— Вам «Хенесси» иль «Скотч», иль вашу водку? — гостеприимно повел рукой в строну встроенного бара.
— Не пью, — решительно отказался я.
— Что так?
— Примеры есть…
— И я не пью, — улыбнулся он довольно. — Ни смысла нет, ни жажды. Но держу, чтоб жажду приходящих утолять. Несть им числа, когда спектакль закончен.
— Черт! Вы опять на ритмику зовете!..
— Я предлагаю лишь… Размер всегда за вами… Но к делу — вы хотели интервью?
— Попробую, сумятица в душе.
— Не торопитесь, — улыбнулся Фен. Дурацкое, однако, сокращенье.
— Но почему «Пер Гюнт»? — выстрелил я вопросом, давно меня мучившим. — Кто знает нынче Ибсена, хоть слабо?!
— Единственным вы были, добрый Пер, сегодня и последнюю неделю.
— Вот именно! Почему тогда?
— Да потому что для вас это пьеса, а для меня жизнь… Эпизод жизни, имеющий глубокий смысл, до которого невозможно докопаться, потому что затуманили его и замусорили.
— Кто? — удивился я.
— Сначала я рассказал все Асбьёрнсену, а он засунул мои рассказы в «Норвежские волшебные сказки и предания». Кто же это всерьез примет? И не приняли. Позже я поведал все Генрику Ибсену — очень разумным человечком он мне показался. Так оно и есть, но и у его разума оказались пределы. В результате история воспринимается как угодно, только не так, как надо.
— Кому надо? — быстро спросил я.
— Мне, — так же быстро ответил он.
— А кто вы?
— Я же представился — Фенрир, сын Локи.