Somniator
Шрифт:
Понятия «дембель», «дед» уже настолько к тому времени смазались, что остались только «молодые» и «старые». Военная реформа и год службы сделали свое дело, но старые все равно считали себя имеющими право помыкать молодыми, так как опыта имели больше, да и сплоченность выше. По началу службы мы не понимали, как выскочка, прослуживший всего на четыре-восемь месяцев дольше, может считать себя уполномоченным чему-либо нас поучать, показывать, наказывать, будто он наш командир. Этого же не могут понять и контрактники, отслужившие в свое время по два года. В головах же у срочников творится совсем другое. И только к концу службы осознаешь,
Но не об этом речь. Был в моем взводе один чеченец, единственный во всем полку, и он, вопреки всем законам логики и установленным порядкам, попал в РДР (мою разведывательно-десантную роту). Этот кавказец был моим старослужащим, на момент полей ему оставалось три месяца до дома. У него было такое странное имя, что мы сократили «чеченец» до «Че». Так все его и называли. Даже для наших командиров он был Че, потому что все время на слуху вертелось только это сочетание букв.
Че был, как говорили у нас в части, «непробиваем». Способный, сильный и спортивный солдат, но дурной напрочь. Постоянно попадался с алкоголем или курением в неположенных местах, опозданием в строй или просыпаниями – «косячник», «залетчик» были его главные местные клише. При этом по всем спортивным достижениям и стрельбам он был лучшим. За его постоянные нарушения он больше всех бегал, стоял в нарядах и терпел разного рода веселые и не очень армейские наказания. Так, за то, что накануне выезда Че попался старшине с бутылкой дорогущего виски, прямо в курилке перед казармой посреди ночи, бедный чеченец двое суток не спал, сооружая полевое КПП и бегая за всякими поручениями, перемешанными командами: «К бою!»
Кавказец был достаточно жестким по отношению к молодым: постоянно орал, раздавал оплеухи, нагружал работой (подчас своей) – лишь бы держалась дисциплина и организованность. Со стороны это кажется проявлением дедовщины, но под конец службы сам понимаешь, что иначе не получается, а кто-то ведь должен стоять на такой позиции. Че ей соответствовал. Самому ему было не страшно ничего. Он добровольно подставлял голову под удары каской, вызывая всеобщее гоготание, ходил через сутки в наряды и руководил целой ротой, когда командование уходило в запой. Он курил, и у него всегда были сигареты, потому что никто не мог отказать, его в неповторимой манере сказанной фразе: «Дайте сижку». У Че было потрясающее чувство юмора, грамотная речь, знание двух иностранных языков и ни одного письма из дома за всю службу. Молодым страшно от него доставалось. Всем, кроме меня.
Че заприметил что-то во мне. Поначалу я вовсе не попадался ему на глаза, а затем, уже в полях, мы оказались с ним в одном наряде по сооруженному этим же парнем КПП. Он был дежурным, я помощником. В то время, как второй дневальный ушел в палатку спать, мы остались с Че вдвоем, и тот начал мне рассказывать о том, как ему служится, почему он через сутки ходит в наряды и как попал в опалу к старшине. Я поддерживал разговор, задавал вопросы, и общение пошло само собой.
– Ты же знаешь, что старшина в Чечне воевал. Снайпером был. Вот я иногда представляю, сколько он наших положил, аж внутри все выворачивается.
– Ты называешь их «наши», а служишь здесь.
– Мы одной крови, а значит, они наши. То, что мы по-разному на мир смотрим – это уже другой разговор.
Я
– Че, разреши задать тебе очень личный и компрометирующий вопрос?
– Попробуй.
– Если тебя, в составе нашей роты, отправят на Кавказ воевать, что ты сделаешь?
Такого вопроса Че явно не ожидал. По его лицу даже было видно, что ничего подобного у него раньше не спрашивали.
– О-хо-хо… даже не знаю…, – Че задумался и добавил, – наверное, дезертировал бы.
Я не стал ничего комментировать – только лишь заключил для себя, что этот человек дал понять, что воевать он не сможет ни против тех, ни против других. Мне стало как-то легко – ведь реакция на такой вопрос могла быть какой угодно. Повисло молчание. Такое редкое, приятное молчание, когда ты находишься рядом с близким или близким по духу человеком, а в разговоре нет необходимости, потому что в тишине словно невидимые нити соединяют ваши сознания.
Я посмотрел под ноги, потому что услышал давно забытый, но на самом деле знакомый рокот. Это мурчала трущаяся о мои берцы кошка. Она была черна, как ночь, и настолько огромных размеров, что скорее это пришел все-таки кот. Я взял его на руки.
– Ты любишь кошек, Че? – спросил я.
– Очень. Они близки мне по духу – одиночки. Грациозные, гордые, хитрые. Не боятся любых соперников, каких бы то ни было размеров, всегда готовы к защите, и в критический момент нападут или убегут, но биться станут до последнего. А еще они никогда не покажут своей слабости. Ты когда-нибудь видел мертвых кошек? Нет, не тех, что сбиты машиной или погибли при падении с балкона, а невредимую внешне?
– Нет, – ответил я, покопавшись в своих воспоминаниях.
– Вот и я не видел. А знаешь, почему? Кошки умирают в одиночестве. Всегда и вдали ото всех. Чувствуя свою смерть, они уходят туда, где не будут найдены, чтобы никто не запомнил их, потерявшими свое величие.
Последние слова разрезали ножом мою душу пополам. Моя Диана… Она была той кошкой. Скрылась, умирая, чтобы остаться в моей памяти величайшей женщиной. Слезы чуть не брызнули из моих глаз, Че заметил, что со мной что-то не так, но вопросов задавать не стал, просто попросил кота в свои руки. Я отдал животное и сразу же закурил. Добив сигарету, я понял, что Че стал мне очень близок.
Самое интересное, что с тех пор у нас не было возможностей для бесед. Но Че не вел себя со мной по-дембельски, как с другими молодыми. Мы были на равных. Вскоре настал долгожданный день, и поля закончились. Мы быстро свернули все наши палатки, погрузились в машины и поехали обратно в часть. Это был первый раз, когда я ощутил, что возвращаюсь домой. Нет, не в Москву, а в родную казарму, где столь привычный распорядок, умывальники и столовая. Всю дорогу разговоры только и шли о еде. Пища, которой мы плевались до полей, стала казаться дарами из райского сада по сравнению с опухшим от воды рисом и разваренными до состояния теста полевыми макаронами.
Армия делает человека счастливым. По крайней мере, если смотреть на нее с точки зрения буддистских взглядов, утверждающих, что самый простой путь к счастью – это снижение своих требований до минимума. А что нам было надо? Вкусно поесть, поспать, помыться и быть в тепле. Ну и женщин. Однако не знаю, как у других, а лично мое желание становилось все слабее под влиянием круглосуточного мужского окружения. В конечном итоге однажды я понял, что совсем потерял либидо, если только мне не снился какой-нибудь тематический сон.