Somniator
Шрифт:
– Папа, ну что ты несешь? Тысячи отцов бросают свои семьи, а ты выходил меня, несмотря на эти дурацкие девяностые, нашу чертову бедность и то, что мы остались вдвоем на весь свет.
– Я не служил, как ты.
– Пап, хватит! Ты был ученым, зачем тебе служба? Пользы родине от вашей работы могло быть намного больше, чем от того, что ты упал бы замертво где-нибудь в Чечне или Афгане непонятно за что. И то, что ты бросил науку ради того, чтобы дать мне обеспеченное детство и будущее, только делает тебе честь.
– Все равно. Я даже не смог удержать беременную тобою мать.
От этих слов я опешил. Мама умерла, рожая меня, по сему, этот
– Я любил ее больше жизни. А она… она спала со мной непонятно, почему. Вот и забеременела. Знаешь, сколько всего я выслушал, пока она носила тебя под сердцем, мой любимый Наполеон? О том, что я, никчемный ботаник, не могу не только денег заработать на нормальное обеспечение ее беременности, так еще и просто не умею член вовремя вытащить!
Отец налил себе вина в кружку и хлопнул ее всю залпом, потом закурил сигарету и продолжил:
– Я дал ей плод своей любви, а она носила внутри то, что порождала лишь ее похоть. Ты одновременно дитя ненависти и вожделения, любви и отвращения, Наполеон. Но в итоге, ты сам любовь, одиночество и отчаяние… Она обещала швырнуть тебя мне в лицо сразу после твоего рождения, а я продолжал заботиться о ней, как о богине. И когда врачи предложили мне выбирать между ею и ребенком, я точно знал, что хочу держать в своих руках любовь, а не выпустить из них чертову мать Гренделя – такую же красивую и такую же черную внутри!
Я взял бутылку вина и разлил по рюмкам. Мои руки тряслись – я впервые в жизни слышал эту историю.
– А почему ты выбирал? Вы же даже не были в браке.
– Потому что она сирота, – сказал отец и поник.
Я встал, подошел к папе, сел рядом с ним на корточки, положил ему руку на плечо и сказал:
– Выпьем за любовь отца к сыну и сына к отцу.
Я опустился на стул рядом с папой и стал ему рассказывать про службу. Надо было отвлечь его. Аккуратно, стараясь не обронить лишнего, я повествовал о стрельбах, тревогах и парашютных прыжках. Затеяв рассказ о полях, я, сам, не замечая того, уже наливал вино в бокалы и, вспомнив Че, произнес третий тост:
– За тех, кого с нами нет.
Не чокаясь, мы опрокинули еще вино, снова до конца, и я чуть не потянулся за сигаретой, но вовремя остановил себя.
Ночь я провел у отца. Форму положил в стиральную машину и впервые за год лег спать в теплую, уютную постель, не ожидая с утра услышать проклятые: «Рота, подъем!»
Никогда не думал, что к дому можно так быстро привыкнуть. Уже через неделю шатания по родным местам у меня появилось ощущение, что я и не уезжал никуда. Разве что, когда я встречал людей в тельняшках, на лицо наползала ухмылка. Раньше я не замечал, как много людей в Москве носят этот вид одежды.
Под сессию я явился в институт и сдал экзамены без особых проблем. На самом деле, проблем было достаточно, я чертыхался и бесился, что, отдав долг родине, я вынужден столько бегать и иметь дело с идиотской бюрократией. Просто мне все экзамены дались легко, но хоть бы от одного преподавателя я увидел малейшую поблажку!
Мои последние полгода в армии были грезами о новой жизни. Я знал, что вернусь свободным человеком, никому не должным, не обремененным отношениями и уставом, что я сам буду волен творить свою судьбу. Мне хотелось начать бизнес или любое другое дело, поменять институт и найти новую работу. Но уже месяц на гражданке заставил меня, мечтателя, спуститься с небес на землю. Я понял, что мне нужны деньги и нет ничего
И жизнь потекла заново. Такая же рутинная и одинокая, как раньше. Я даже снова начал ходить в наше любимое с Дианой кафе. И вроде все было хорошо, но одна деталь не давала мне покоя – моя война. Как же мне хотелось кричать об этом! Поделиться, обсудить, поплакать вместе, но сделать такого было не с кем. К тому же, светя документами или шрамом на подмосковных пляжах, я столько раз врал про эту рану на учениях, что уже сам стал верить в свою историю. Мне начало казаться, что я даже помню того парнишку, который по неосторожности подстрелил меня. В конечном итоге, когда из-за грозы мое плечо разболелось посреди ночи, я подскочил к компьютеру, полез в интернет и начал искать.
Я перелопатил сотни сайтов, форумов, групп в социальных сетях – ничего. К семи утра я уже сидел с опухшими глазами, но все было безуспешно. Ни одного следа, ни одного упоминания о моей войне. Мне вспомнилась история с Дианой. Ну почему же я не могу найти подтверждение самым значимым событиям в моей жизни? Может, я их выдумал? Да ну! На психа я не похож, всего лишь мечтаю много, к тому же слишком уж ярко все сидит в моей памяти. Видимо, участь моя такова – терпеть и молчать.
В итоге не поспав, я поплелся на работу, весь день засыпая над чертовыми бумажками…
Надо что-то менять! Надо срочно все менять!
Это не жизнь.
Работа, кафе, дом, работа – и так до бесконечности.
Сколько это будет продолжаться? До самой пенсии?
Каждый день отдавать восемь-двенадцать часов на дядю, который чешет пузо где-нибудь на Гавайях или в своем пентхаусе?
А где жизнь?
Где сама жизнь?
Мне уже двадцать один год, а я не добился ничего. Старики посмеялись бы, услышав это, но я-то знаю, что семья свяжет руки узлами. А тогда уже менять нельзя будет ничего. Годам к тридцати, пожалуй, будет самое время отдать себя жене и детям, а продолжать трудиться в это время в офисе просто недопустимо.
Я шел домой в раздумьях, почему наше свободное и вольное в выборе поколение так легко принимает жизнь по режиму «работодатель-сотрудник». Берет, как данное, словно впитывает с молоком матери. Да потому что так и есть! С малых лет нам вбивают в голову, что мы должны получать образование. А почему? Для того, чтобы быть интересными и эрудированными? Стать развитыми? Нет, для того, чтобы работать! На протяжении всего детства, отрочества и юности нас вакцинируют идеей о том, что мы должны работать на кого-то, зарабатывать, чтобы обеспечить будущее своей семье, подарить на старость самому себе пенсию из собственных же налогов. Спору нет, системе это нужно. Но ведь система никогда не мыслит с точки зрения индивида, она заботится о собственной целостности. Нужны уборщики, инженеры, продавцы, учителя, но не все же поголовно, Боже! Нам с детства не дают выбора. И лишь единицы из тысячи доходят до моих мыслей, а еще меньше решаются предпринять что-то за ними следующее.