Somniator
Шрифт:
– Мне не нужен твой ублюдок, – сказала Вика, сложив руки на столе, как только отдала меню. Если хочешь, заберешь его себе, нет – сдадим в детский дом.
– Ты говоришь о ребенке, как о щенке.
– Для меня нет большой разницы.
Это были двадцатые годы XXI века. Законы и отношение к человеческой жизни несколько поменялись со времени моего детства. Люди стали настолько практичными и целеустремленными, что начали относиться к человеку, как к полезному или бесполезному элементу общества потребления. Наша страна теперь позволяла лишать жизни детей с отклонениями, отказываться от родительских прав сразу после рождения без возможности восстановления, разрешала
– Мне от тебя ничего не нужно. Ни заботы, ни обеспечения. Твой эмбрион я выношу сама. А дальше делай с ним, что хочешь.
Так пошли оставшиеся восемь месяцев срока. Мы встречались пару раз в три-четыре недели, я справлялся о течении беременности и снова уходил в себя. В это время неистовая любовь к Вике начала медленно и мучительно гаснуть, а внутри меня появлялось еще более сильное и яркое, прекрасное, сладкое чувство – ненависть. Злоба к этой самке – теперь Вика воспринималась мною только так – росла во мне с каждой неделей, проклятым триместром беременности. Виктория не толстела, увеличивался лишь живот, здоровье позволяло давать хорошие прогнозы. Я лишь боялся, что будет с ребенком, окутанным в плаценту отвращения собственной матери, сосущим злобу через пуповину изо дня в день.
– Ты не могла бы посмотреть, мальчик это будет или девочка?
– Мне плевать. А тебе я угождать явно не собираюсь.
Этим все и заканчивалось. Но я знал, что будет девочка. Всю жизнь я мечтал о ней, и после всего пережитого небо не могло подсунуть мне пацана. По крайней мере, я свято верил в это и уже знал ее имя, потому что выбрал его полтора десятка лет назад. Так же, как и теперь твердо знал, что моя дочурка будет самым дорогим существом на свете для меня. И больше всего в мире она будет ощущать две вещи: любовь к своему отцу и ненависть к матери.
В положенный срок Вика заранее легла в роддом – уж эта женщина точно не стала бы отказывать себе в удовольствии сделать все как можно более оперативно. С тех пор я поселился в больнице, прямо как во время болезни папы. Неделю я грыз сухари, мылся в душе для персонала и спал в креслах – деньги по-прежнему решали все. Юные мамочки, наблюдая за этой картиной, смущались и завидовали такой любви, особенно одинокие. Может, и к лучшему, что они не знали правду – пусть верят в сказку, им теперь много их предстоит рассказывать.
И вот, однажды на рассвете медсестра разбудила меня громким шепотом:
– Рожает!
Весь процесс длился меньше часа. Вика почти не кричала и не мучилась – видимо, она так желала избавиться от моего ребенка, что организм буквально отторгал его через столь шустрые и безболезненные роды. Спустя два года после появления у Элизабет маленького Наполеона, я впервые услышал этот крик, пронесшийся от моих ушей сквозь сердце в самые пятки и заставивший меня волочить ноги к палате. Самый сладкий звук в моей жизни – вопль моей…
– Дочери! – радостно сказала акушерка, заканчивая за меня фразу, которую я, очевидно, произнес вслух.
Врачи знали обо всем, поэтому передали девочку мне, а не матери. Огромные глазки еще не определившегося цвета смотрели
– Кристина, – шептал я, трогая курносую малышку, – Кристиночка… я буду любить тебя так, как не любил свою дочь еще ни один отец.
Аминь. Да будет так.
И было так.
Я провел в роддоме еще неделю, проследил, все ли в порядке с Викой, хотя в этом не было никакой необходимости. Женщина словно избавилась от тяжелого недуга и буквально за несколько дней начала расцветать. Она уже успела подписать все необходимые бумаги, равно, как и я. Мрия Кристина Наполеоновна отныне была полноправно моей и только моей дочерью. Я – отец-одиночка. Особая гордость звучала в этих словах.
Мы сухо попрощались с Викторией, когда я покидал ее палату с теплым сверточком в руках. Надеюсь, эта женщина больше никогда не встретится в моей жизни. На улице меня ждал холодный автомобиль, в котором не было по моей глупости и спешке предусмотрено ничего для перевозки ребенка. Я соорудил из валявшихся на заднем сидении подушек небольшой трон для моей принцессы, закрепил его ремнями и аккуратно поехал к дому.
– Ты дочь Наполеона, родная. Тебе есть, чем гордиться.
Кристина в ответ лишь издавала младенческие нечленораздельные звуки.
Отныне я был неразлучен с дочерью. Мы обошли с ней кучу детских магазинов, закупая креслица, колясочки, одежду, предметы гигиены, питание и многое другое. Что бы я ни делал, девочка всегда преданно смотрела на меня, и мне не хотелось думать о том, что первый месяц она видит меня вверх-ногами. Хотя, она запомнит меня любым.
Так и произошло. Кристина могла хныкать перед кем угодно и где угодно, если только меня не было рядом. Стоило же мне оказаться около девочки, она сразу замолкала и таращила на меня свои глазки. Ни разу, клянусь, ни разу она не плакала, если видела меня или слышала мой голос. Это поражало всех, а ведь довольно много людей наблюдали подобную картину, поскольку Кристина была со мной круглые сутки, в том числе на всех репетициях и звукозаписях.
Мне нравилось, что я с младенчества приобщаю девочку к музыке. Ей было отведена почетная кроватка в углу моей каморки звукорежиссера. Однажды у меня записывались суровые ребята-металлисты. Как обычно и бывает, вся их брутальность выражалась только в музыке – на деле же мужчины были добродушные и светлые. Я неплохо развлекался, когда наблюдал, как какой-нибудь бородатый толстяк сюсюкается с моей девочкой. В конечном итоге они попросили вставить «вокал» Кристины в их интро. Я с улыбкой согласился. Пузатый держал девочку перед микрофоном, а я корчил ей через стекло гримасы. Она смеялась тем знаменитым и неповторимым хохотом младенца, а вместе с ней заливались и мы. Альбом получился до умиления мягким и мелодичным, за что мужики пожали в конце работы дочке ее крохотную ручонку.
Так я и жил. Занимался любимым делом, общался с клиентами и любил дочь. Мне шел четвертый десяток и, пожалуй, я добился всего, к чему стремился. Семь женщин, как семь смертных грехов, ушли от меня, и теперь я был чист, непорочен и, кажется, безумно счастлив.
Через три года Кристину нужно было отдавать в детский садик. Конечно, я мог этого не делать, но слово «нужно» использовалось мною не просто так. Девочке было необходимо получать общение с ровесниками, коммуникативные навыки, а не только созерцание поющих теть и дядь. Малышка отлично говорила, никаких дефектов речи не имела, обладала хорошим музыкальным слухом и чувством ритма.