Соперник Цезаря
Шрифт:
— Держитесь крепче, — сказал капитан. — Сейчас десятый [162] вал пойдет. Может и смыть.
— Я говорил, надо было служить Цезарю, — бормотал брат Квинт. — Я говорил… Мой сын мне постоянно повторял: будущее за Цезарем. Незачем цепляться за Помпея.
— Октавий — мерзавец… — с трудом выдавил Марк Туллий. — Он обещал вернуть… Республику.
— Он лгал, — отрезал Квинт. И посмотрел на сына. Тому было совсем плохо. — Им всем плевать на Республику.
Море штормило. Его всегда штормит в это время. Навигация давно закрылась. Но в
162
В античности считалось, что самый сильный — десятый вал, а не девятый.
Куда они плывут, Марк Туллий толком не знал. Бегут… просто бегут. Пока бегут — живы. Республика умерла. Марк Туллий ее уже оплакал — как мать единственного и горячо любимого сына.
«Закон — правильный разум в согласии с природой…» «Истинный закон, неизменный, вечный…» Нет, нельзя еще умирать. Нельзя. Надо закончить «Законы».
Марк Туллий зажал рот рукой, пытаясь справиться с новым приступом рвоты. Не смог. И до борта не сумел добежать — повернулся, вытянул из размотавшегося тюка какую-то ткань, и туда его вырвало. «Не могу больше, не могу, уж лучше смерть», — пульсировало в голове.
Квинт хотел встать.
— Сиди, — приказал капитан. — Сиди.
Кораблик поднимался на новой волне. Медленно карабкался. Через силу. Сейчас поднимется, ухнет вниз. Вниз… Марку Туллию казалось, что вот-вот внутренности выскочат из горла.
— К берегу… Не могу, — простонал он. — К берегу. В гавань!
IV
— Мы не успели… — сказал Ветулин. — Резня уже началась. Первым пал народный трибун Сальвий. Центурион явился на пир, устроенный Сальвием, велел всем оставаться на своих ложах, отрубил народному трибуну голову и оставил обезглавленное тело на ложе. Гости так и застыли, боясь пошевелиться, и созерцали окровавленный труп хозяина.
Луций пожал плечами:
— Я показал тебе копию списка. Разве ты не предупредил народного трибуна?
— Предупредил. Но он сказал, что не верит. Он никому не враг, а уж тем более Октавию и Антонию. Все повторял: такого не может быть. Упрямец! Ну что ж, теперь распростерт на ложе, безголовый.
Луций кивнул:
— Я сказал Септимию, что он в списке, и что он ответил? Я спрячусь в печной трубе, там меня не найдут. Жена будет носить мне еду.
— Дурак, у его жены — молоденький любовник, она его точно выдаст, — покачал головой Ветулин.
Луций горько усмехнулся:
— Смешно, правда, смешно, когда сенатор сбрасывает пушистую белую тогу с пурпурной полосой и надевает серую, драную, всю в пятнах от пота, тунику раба. — Лицо его вдруг перекосилось, вместо усмешки проступила гримаса ненависти и боли. — Мы все станем рабами! Все!
Ветулин ничего не ответил, лишь спросил:
— Что остальные?
— Многие пришли. С ними — вооруженные рабы и вольноотпущенники.
— Ждать больше нельзя. Надо пробиваться из Города. Деньги возьми, чтобы заплатить капитану корабля.
Из маленькой комнаты рядом со спальней они перешли в атрий. Здесь уже собрались человек двадцать. Все были одеты по-дорожному. Люди разного возраста, но в
Ветулин встал во главе. Из погреба, раскидав мешки с зерном и перебив часть амфор с лесбосским вином, принесли припасенные мечи и дротики. Они хранились еще со дня убийства Цезаря — тогда в Городе царил хаос, и каждый ожидал, что толпа, опьяненная чувством безнаказанности куда сильнее, чем вином, кинется грабить богатые дома.
Теперь оружие пригодилось.
Отряд, собранный Ветулином, двинулся по узкой улице.
— Почему ты перешел на нашу сторону, Луций? — спросил Ветулин. — Ведь тебе ничто не угрожало. Октавий тебя ценил.
— Разве может римлянин с подобным мириться? — отвечал тот.
— Республика умерла…
— Но мы живы.
Они дошли до перекрестка и здесь, как раз возле крошечной часовенки ларов, столкнулись с отрядом триумвиров. Во главе шагал центурион. За ним — с десяток солдат. Кажется, центурион не ожидал увидеть столько людей вместе. Вернее, он готовился преследовать испуганных беглецов, которых будет весело гнать и бить, а тут ему навстречу вышли вооруженные люди.
— Огонь! — крикнул Ветулин.
Четверо человек из первого ряда метнули дротики. Двое из солдат упали. Центурион остался невредимым. У его людей дротиков не было — только щиты и мечи: они готовились убивать безоружных.
Первый ряд людей Ветулина разомкнулся и отступил, вперед шагнула следующая четверка. Центурион разинул рот в крике. Луций закричал и метнул дротик. Видел, как падает солдат. В свете факелов блеснула кольчуга, окрашиваясь кровью. Смерть… Больше дротиков бросать не имело смысла. Рванулись друг на друга. «Только бы удержали строй», — взмолился Луций. Удержали. Сумели. Глухой удар, сшибка. Улица слишком узка. Луций видел глаза центуриона — под надбровными дугами два пятна ненависти. Два темных пятна. И вдруг расплылись, будто чернилами залило кусок папируса. Темнота, чернота. Но в этот раз темнота не чернил, а крови. Тело опрокинулось, и по нему, как по мосту, Луций ринулся дальше. Солдаты дрогнули. Повернули. Кинулись бежать.
— Направо! — скомандовал Ветулин. — Там легче пробиться.
Потянуло дымом. Впереди заалело пламя.
— Ну вот, уже грабят, — крикнул кто-то за спиной.
Только он ошибся. Это был не грабеж. Когда они вывернули к богатому дому Стация, нижние этажи были объяты пламенем, но до верха огонь еще не успел добраться. Толпа зевак наблюдала, как из верхнего этажа старик-хозяин, выбив оконную решетку, выбрасывает вещи. Как только падал очередной ларец или кусок ткани, люди стервятниками кидались на добычу. Несколько женщин и детей подбирали с мостовой рассыпавшиеся монеты.
— Берите! Берите все! — кричал старик, разражаясь безумным хохотом. — Мало? Неужели мало? А вот это? — Старик выбросил из комнаты бюст. Мраморная голова грохнулась на мостовую, но почему-то не разбилась. Лишь нос откололся. Голова подкатилась Луцию под ноги. В красном блеске пожара ему показалось, что это голова Цицерона.
— Стаций! — крикнул Ветулин. — Мы уходим из Города. Ты с нами?
— Ха! Куда мне, старику! Мне и здесь хорошо! Гляди, как тут весело! — Стаций вылил на мостовую масло из кувшина.