Соперник Цезаря
Шрифт:
— Он прислал двух своих рабов — якобы с подарками. Их привели ко мне, а они… они… — У нее прыгали губы.
— Почему ты мне не сказала?
— Я никому не могла сказать. Рабы… — выдавила она сквозь слезы. — Этого никто не должен знать.
— Их имена?
— Если ты убьешь их, все догадаются. Оставь.
В первый миг ему показалось, история выдуманная. Потом понял — не совсем. С рабами она спала, но по своей прихоти — господин не делит больше с нею ложе, так пусть его рабы займут место бывшего любовника. А потом взъярилась — за свою слабость, за свое унижение —
Столько лет она считала себя повелительницей и вдруг поняла — сама поняла — что никакая она не повелительница, а всего лишь старая шлюха. Теперь Цицерон ее ославил и унизил публично, — он свою речь непременно издаст, — и красавица Клодия останется в людской памяти старой шлюхой, и только.
— Их имена, — повторил Клодий ледяным тоном.
— Грил и Посидоний.
— Посидоний? Этот сладкий, что подставляет ягодицы всем подряд?
— Мне плохо. — Она бросилась ему на шею. Он обнял ее по-братски, без намека на какую-то чувственность. — Что мне делать, скажи? Так тошно…
Клодий усадил сестру в кресло. Погладил по волосам. У корней — там, где они отросли, — было много серебряных нитей.
Она попыталась взять себя в руки.
— Плевать на Цицерона! Поеду в Байи! Прогулки на лодке, пирушки, приятные молодые люди, которые готовы… — Она замолчала. Губы ее вновь задрожали. — Цицерон, чтоб ему в Тартар провалиться, попрекал меня этими поездками! Он называл меня шлюхой! А сам… сам… приставал ко мне, клянусь. В моих же садах! Пытался затащить в беседку, как легионер первую встречную девчонку в захваченной деревеньке.
Только теперь Клодий заметил, как она постарела. Возле глаз морщины, щеки обвисли, наметился второй подбородок. Сейчас она выглядела лет на десять старше брата. Два года назад — всего два года — она была само совершенство. Стареющая матрона поймала взгляд Клодия и, несомненно, поняла его мысли.
— Ты, случайно, не купаешься в молоке диких ослиц? — спросила подозрительно.
— Нет, я ем по утрам экскременты новорожденных поросят. Это секрет вечной молодости.
Она сосредоточенно сдвинула брови. Кажется, не могла понять, шутит он или нет.
— Давай со всеми помиримся, — предложил он. — Будем хорошими, будем, как все, перестанем будоражить Город. Наш брат Аппий в Луке — хочет помирить меня с Цезарем и Помпеем. Помпей поедет в третий день до апрельских Ид. [124] Впрочем, не он один. Многие отправляются поглазеть на это трехголовое чудовище, как прозвал триумвират Варрон. Говорят, всего поедет около двухсот сенаторов. Видишь, как все хотят мириться. И мы с тобой будем мирные-премирные. — Он взял ее за руку и принялся перебирать пальчики.
124
То есть 11 апреля.
— Катулл отправился на Восток, — сказала она. — Кто будет писать мне стихи?
— Он вернется, и ты с ним помиришься.
— Мы стареем, Публий. — Она тяжело вздохнула и попыталась улыбнуться. Не получилось. — Ты тоже не мальчик. А все рвешься куда-то,
— Сказал же, не буду. Мир. Встречаемся у Цезаря. Цезарь всех помирит. Даже меня с Цицероном. Помпея со мной и Крассом. Вот увидишь. Мы будем ходить к Цицерону в гости. Я и ты. Будем хвалить ум Помпея, доблесть Красса, смелость Цицерона. И все вместе — добродетели Цезаря.
— Ты не болен, Публий? — Она засмеялась сквозь слезы и положила ладонь ему на лоб. — Мне кажется, у тебя жар.
— У меня всегда жар. Как у Александра Македонского.
— Все вы, мужчины, одинаковы. Только бы сравнить себя с Великим Александром.
— А с кем еще сравнивать? Ну, скажи, с кем?
— С Сократом.
— Я похож на Сократа? — Клодий провел пальцем по тонкому, с горбинкой, носу. — Похож на человека, который призывает не отвечать насилием на насилие? А?
— Публий, я, наверное, скоро умру, — сказала она, глядя куда-то мимо брата. — Мне сегодня Метелл приснился. Будто он пришел в спальню, хотел предаться со мной Венериным усладам — и не смог. Стал кричать. Страшно кричал. Совсем как при жизни. Я проснулась. А в спальне никого, я одна. На улице весна, погода чудная. Я вышла в перистиль. Сидела и плакала.
Она обняла его и принялась целовать куда более страстно, чем положено сестре целовать брата. Он ощутил приторный запах сирийских духов и запах пота, и еще едва уловимый, но явственный запах несчастья и утраты. Он осторожно высвободился из ее объятий.
— Давай, — сказал он, — будем только братом и сестрой.
II
Клодий зашел в пристройку к Целию Руфу. Тот собирался уходить: по случаю выигранного дела у Цицерона устраивалась пирушка, и Целий, разумеется, был зван.
— Я ненадолго, Красавчик Язон, — сообщил Клодий, садясь на скамью и окидывая взглядом таблин.
Комната была заставлена ларями, ларчиками, статуэтками, на скамье и ложе ворохом лежали пурпурные ткани, хранящие, впрочем, многочисленные пятна вина и воска. Целий Руф умел веселиться. Да и кто нынче в Риме не веселится? Никогда прежде в Городе не бывало столь многолюдных пирушек, начинавшихся так рано; никогда прежде дерзкие выходки не были так популярны. Всякое упоминание о суровости старины, о прежней доблести вызывало язвительный смех. Каждый сопливый наследничек знатного рода считал своим долгом выкинуть какую-нибудь дерзость, чтобы о нем денек или два поговорили на форуме.
— Слушай, в другой раз… — Целий нетерпеливо повернулся — рабыня поправляла складки тоги, но никак не могла уложить их так, чтобы понравилось хозяину.
— Сегодня! — проговорил Клодий упрямо и бросил на квартиранта взгляд исподлобья.
— Ну, хорошо! Только быстро.
— Продай мне своих рабов Грила и Посидония.
— Зачем тебе? Тем более… Посидоний. А… — Целий понимающе улыбнулся. — Наскучили красотки. Только учти, Грил для этого совершенно не пригоден.
— Не волнуйся, я найду для него работенку.