Соперник Цезаря
Шрифт:
Целий нахмурился: было ясно, что Клодий затеял очередную авантюру, только не понять — какую. Но Целий не так глуп, как, видно, вообразил Клодий.
— Нет! Я своих рабов не продаю! — Целий Руф повернулся к Клодию спиной, давая понять, что разговор закончен.
— У меня твой вексель на четыре тысячи сестерциев. Просроченный. — Клодий помахал в воздухе клочком папируса. Вексель этот в качестве очередного подарка Клодию отдал Потид, не рассчитывая получить по нему ни асса.
— Орк! — выругался Целий Руф. — Послушай…
— Я отдаю тебе вексель, — перебил его Клодий. — А ты отдаешь мне рабов.
Четыре тысячи! Нет, эти двое не стоили столько. И все же… Зачем они Красавчику? Хочет выведать какие-то тайны Целия? Но Грил и Посидоний ни во что существенное не посвящены. Да, знают кое-какие амурные делишки господина. Да что в этом
— Завтра утром, — предложил Целий Руф.
— Сегодня и сейчас.
Руф заколебался. Что же делать? Вексель хотелось получить. Но ведь просто так Клодий деньги не платит.
— Поклянись, что ничего не замышляешь против меня! — предложил Целий.
— Клянусь Юпитером, — охотно отвечал Клодий. — Против тебя лично я ничего не замышляю.
— Ну, хорошо, эти двое твои. Давай сюда вексель!
Целий Руф схватил клочок папируса и тут же порвал. Не то чтобы он был доволен собой — нет. Но он торопился на пирушку.
Посидония и Грила тут же увел Полибий. Больше их никто и никогда не видел.
Картина VI. Триумвират как он есть
Я всем — или почти всем — рассказывал, что в Луку не поеду.
«Во-первых, — говорил я, — в Городе у меня, как у эдила, хлопот — не продохнуть. Во-вторых, в Луку поехал брат Аппий, он все проблемы и уладит…»
На самом деле я отправлюсь в самый последний момент. Уже высланы вперед люди со сменными лошадьми. Поеду быстро, явлюсь внезапно и…
Нет, нет, о будущих планах не говорим! Как советовал Питтак: «Задумал дело — не говори о нем».
Вот и Помпей делает вид, что отправляется по своим хлебным делам, а на самом деле — в Луку. Ну что ж, будем подражать Великому.
Чего можно ждать от встречи в Луке? Цезарь пишет, что он помнит о нашей амицитии. Надо же! А мне показалось — забыл.
25 апреля 56 года до н. э
I
Маленький провинциальный городок Лука окружен со всех сторон горами. Куда ни глянешь — синие предгорья, а за ними сверкают нестерпимой белизной заснеженные вершины Альп.
За несколько дней городок преобразился. Тревожимая прежде лишь отголосками близкой войны, питаемая неясными слухами из дальней и загадочной столицы, с появлением Цезаря Лука вдруг обратилась в центр Республики, из захолустья — в осколок пестрого буйного Рима. Первым делом из городка исчезла тишина, — отныне всюду крик, шум, смех, скрип колес, ржанье лошадей, стук молотков, и перезвон — явственный перезвон монет повсюду, будто их непрерывно пересыпают из рук в руки, кидают о мостовую, на пол, на прилавки; монеты звякают в кошельках, в ладонях. Казалось даже, что некий тревожащий запах — запах богатства — плавает в воздухе, перебивая ароматы жареного мяса, острый запах рыбного соуса, кислый — вина, едкий — мочи. Запах дыма, благовоний на алтарях, цветов; тяжкий дух кожи и металла легионерского снаряжения, конского пота и навоза; смолистый — свежего дерева; запах известки; запах свежего хлеба, — все смешалось в воздухе преображенного по императорской воле городка.
Вот возле лавки менялы толпятся легионеры: один со свежим шрамом на подбородке, другой — с синяком под глазом. Они что-то толкуют старику с хитрыми живыми глазами, тот кивает, шепчет в ответ льстиво и вновь кладет на весы два золотых массивных торквеса, потом вновь что-то записывает на восковой табличке и, наконец, торжественно объявляет цену, наверняка бесстыдно занижая, потому как физиономии легионеров начинают багроветь, а у того, что со шрамом, дергается щека. Но меняла не трусит. С какой стати ему трусить, когда подле стоит самоуверенный молодой человек — не солдат, но и не провинциал, сразу видно — из свиты Цезаря. В присутствии его легионеры не посмеют обнажить клинки. Впрочем, меняла понимает, что во всем надо знать меру, и добавляет еще несколько серебряных монет. Легионеры соглашаются, сгребают денарии в металлические кошельки на поясах и с серьезным, даже торжественным видом шествуют в ближайшую
Кое-где мелькают тоги аристократов; не редкость и широкая пурпурная полоса сенатора на тоге под плащом. А вот впереди знатной особы, чья физиономия знакома по заседаниям в курии, шествуют ликторы. Клодий пригибается к шее лошади, надвигает капюшон дорожного плаща пониже — чтобы его не узнали.
На тесном городском форуме бойкий коротышка-вербовщик объясняет пяти юношам, как здорово будет служить в войсках Цезаря. Загибая пальцы, вербовщик перечисляет все преимущества. Юноши посмеиваются, пихают друг друга локтями и изображают на лицах отчаянную решимость. Сразу видно, что они уже готовы встать под значки императора. Младшему лет шестнадцать, остальным — от восемнадцати до двадцати. Хорошая служба во вспомогательных войсках обещает дар римского гражданства. «Римское гражданство» — звучит завораживающе для парней, которые и Рима никогда не видели. Для нынешнего времени года еще довольно холодно — парни кутаются в плащи, а штанины закатали повыше, чтобы не вызывать насмешек. Возможно, в мечтах они уже видят себя в курии, в тогах с пурпурными полосами.
— Где здесь дом у фонтана? — спросил Клодий у какого-то прохожего, что вел мула под уздцы, — в повозке мелодично позвякивали амфоры.
Погонщик поклонился вместо ответа и кивнул куда-то в сторону.
Клодий повернул коня.
Зосим и Полибий ехали сзади. Этруск вел под уздцы вьючную лошадь. Фонтана они не нашли — лишь родник, бьющий из скалы. Вода стекала в чашу бассейна, отделанного грубо отесанными плитами. Возле столпились пять или шесть молоденьких служанок, пришедших с кувшинами. Но уходить они не торопились. Рядом с колодцем прирос к стене дома наскоро слепленный деревянный сарайчик с кожаной занавеской вместо двери. У входа сидела сморщенная старуха с обмотанной шерстяным лоскутом седой головой и проваленным беззубым ром. За спиной ее высился белокурый галл, не похоже, что раб. Скорее, свободный, находящийся в услужении. Напротив служанок, пересмеиваясь, стояло несколько легионеров. Они разглядывали красоток, выбирая. Наконец кожаная занавеска откинулась, наружу выбралась девчонка лет шестнадцати, одернула короткую тунику, выхватила из рук подружки кувшин, зачерпнула из бассейна и кинулась бежать, на ходу расплескивая воду, — как бы не заругалась хозяйка за слишком долгое отсутствие. Следом неспешно вышел легионер — без кольчуги, в одной красной военной тунике, прицепил плащ и, зажав меч с перевязью под мышкой, направился к колодцу. Повернувшись к остальным спиной, задрал тунику и принялся мыться.
— В термы иди, Луций! В термы! — загоготали его дружки. — Неужели квадранта жаль?
— Тестикулы от холодной воды отвалятся!
А следующая парочка под улюлюканье и смех уже лезла в старухин сарайчик.
Дому, где остановился Аппий Клавдий и куда держал путь Клодий, как раз и принадлежала стена, к которой прислонился сарайчик любви. Привратник наблюдал за происходящим. Привратник был не стар, но, видать, скуп, так как уже не в первый раз пересчитывал медяки в своем кошельке и все не решался потратить асс-другой на одну из девчонок.
— Аппий Клавдий дома? — спросил Клодий.
— У себя, доминус, — закивал привратник. — Только что ему перекусить понесли из ближайшей таверны. Если что, так в «Жирном петухе» хорошие колбаски и лепешки с сыром. А похлебка густая, с горохом и свиным салом и всегда горячая-прегорячая. Могу послать мальчишку, он тебе, доминус, принесет.
Клодий поглядел на своих спутников. Те сглатывали слюну.
— Пошли кого-нибудь за похлебкой. И про хлеб и колбаски не забудь.
Клодий бросил привратнику денарий. Тот поймал на лету, осклабился, демонстрируя хищные острые зубы. Неужели и теперь не пойдет в сарайчик? А что если дать ему золотой? Нет, если дать золотой, точно не пойдет.