Соперник Цезаря
Шрифт:
— Разве ты сам не хочешь рискнуть и сделать один прыжок, чтобы получить все? — Взгляд Цезаря сделался холоден, хотя губы продолжали улыбаться.
— На дохлой лошади — нет, не хочу. Слушай, Гай, плюнь на Катилину. Я предлагаю тебе новый метод получения выборной должности! — В тоне Клодия вдруг послышалось превосходство. Будто он был старше и опытней Цезаря и поучал младшего товарища, как себя вести, хотя Цезарь был на десять лет его старше. — Все очень просто. Не стоит раздавать миллионы и подкупать тысячи людей во время выборов, как поступают нынче. Это ни к чему. Надо заручиться поддержкой нескольких сотен и нанять еще сотню гладиаторов, чтобы
— Только пьяный мог придумать такое.
— Ошибаешься. Я придумал это трезвый. А пьяный разболтал. Спроси — почему? Да потому что у тебя красивые глаза, Гай! — Клодий расхохотался.
В этот миг дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Зосима.
— Что тебе нужно? — обернулся Клодий и скривил губы, будто глотнул уксуса.
— В Риме неспокойно, доминус, хотя по всему Городу расставлена ночная стража. Какие-то люди вертелись возле нашего дома, Полибий с привратником их прогнали. Я взял с собой на всякий случай факел и меч.
— Выйди!
Вольноотпущенник исчез, дверь закрылась.
— Опекает меня, будто нянька! — воскликнул Клодий.
— Я видел этого человека прежде. Он работал у меня, когда я был смотрителем Аппиевой дороги, — сказал Цезарь.
— Мой вольноотпущенник Зосим. Я позволил ему заниматься, чем он хочет, и не брал с него клятвы при освобождении. Он был уверен, что добьется многого, но не преуспел. Промаялся год и вернулся ко мне — служить.
— Он никогда не отказывался от работы и все делал тщательно, — казалось, Цезарю понравилось обсуждать Зосима. — Я спросил его: ради чего он старается. Ради денег? Он ответил: «Ради Рима», чем меня несказанно удивил. Вольноотпущенник чинил дорогу во славу Рима. Я заметил, что яростнее всего за права Рима дерут горло вольноотпущенники. Они обожают Республику со страстью неофитов. Сенаторы погрязли в роскоши, всадников [29] интересуют только сестерции. Пролетарии думают о дешевом хлебе. Но я уверен, что вольноотпущенник Зосим думает о Риме с куда большим пиететом, нежели мы с тобой, Клодий. Мы, патриции.
29
Всадники — второе после сенаторского сословие в римском обществе. На заре Республики они в самом деле служили в коннице, но во времена Цезаря и Цицерона превратились в сословие торговцев и ростовщиков, из всадников происходили откупщики-публиканы, которые брали на откуп налоги провинций и часто доводили провинции до разорения. Жадность откупщиков вошла в поговорку.
— Беседа с тобой, Гай Юлий, доставляет наслаждение, — улыбнулся молодой человек. — Но, по-моему, ты слишком задержался. Мне нужно побеседовать с дорогой сестрицей. И этот разговор не для посторонних ушей.
Матрона хотела подняться, но братец положил ей руки на плечи, и она осталась сидеть.
— Рядом с нашей милой хозяйкой я и не заметил, как утекло время, — отвечал Цезарь, не торопясь, однако, выполнять просьбу молодого нахала. — Но думаю, она сама должна решить, пора мне уходить или нет.
— Мой брат прав, час, в самом деле, поздний. — Клодия одарила Гая Юлия обворожительной улыбкой. — Но мы еще увидимся. Весь следующий год я обречена скучать, пока мой муж будет наместником в Цизальпинской Галлии вместо Цицерона. Я велю своим рабам проводить тебя
Они вышли вдвоем из атрия, а Клодий остался. Не долго думая, растянулся на ложе Цезаря, налил себе вино в оставленный будущим претором бокал и осушил залпом. Темные влажные волосы свесились на лоб, глаза затуманились.
— Цицерон не зря боится Цезаря. Каков ловкач — стоило Метеллу уехать, как он тут же забрался в его норку.
Клодия вернулась. Наверное, так выглядела Юнона, когда устраивала Юпитеру выволочку за очередную измену.
— Что на тебя нашло, братец! Что за подлые выверты! Ты фактически выгнал Цезаря из моего дома!
Клодий вскочил, привлек сестрицу к себе, впился губами в ее губы.
— Дорогая моя, — прошептал он между поцелуями. — Зачем тебе этот лысый развратник? Я буду развлекать тебя в будущем году. Если женщина прекрасна, и она мне нравится, и я нравлюсь ей, — он выдел голосом это «я нравлюсь ей», — то никакие преграды и условности меня не остановят, сестричка.
Она ответила на поцелуй, потом отстранилась. Глаза ее блестели. Блеск этих глаз многим в Риме не давал покоя. Поговаривали, что даже консул Цицерон к Волоокой неравнодушен.
— Публий, ты заметил, что Цезарь не отрицал, что он замешан в делах Катилины? — спросила она насмешливо.
— Дорогая сестрица, конечно, заметил. Я не так уж и пьян.
И он вновь попытался обнять ее.
— Погоди! — Она отстранилась. Ее голос странно зазвенел, и это не понравилось Клодию. — Помнишь, как накануне свадьбы я пришла к тебе и попросила…
— Я помню, — прервал ее брат. — Но я не мог — Аппий и Гай меня бы убили утром. А Целер бы им помог.
— А, не мог! — Она рассмеялась. — Испугался. Бедненький мальчик! Я тоже боялась. Так боялась, что расплакалась навзрыд в спальне. Метелл понял мой страх. — Таким голосом могла бы заговорить змея, если бы сумела. — Он оказался чутким человеком…
— Клодия!
— Да, этот чуткий человек трахнул меня в задницу.
Клодий отвернулся, прикрыл рукою лицо, а когда убрал ладонь, матрона увидела, что брат хохочет.
— Что тут смешного? Что! — взъярилась Клодия.
— Разве не смешно? Милый анекдот. Цезарю рассказала?
— Мерзавец!
Он обнял ее и поцеловал страстным, долгим поцелуем. Она укусила его за нижнюю губу. Брат ответил ей тем же.
Клодий покинул дом своей сестры перед рассветом. Зосим замерз, дожидаясь в вестибуле, — домой он, как приказывал патрон, не ушел — должен же кто-то был сопровождать Клодия утром.
— Что у тебя с губой? — спросил вольноотпущенник.
— Идиотский вопрос. Не Цезарь же меня укусил!
Картина II. Цицерон
Римские граждане со всей Италии должны прибывать на выборы в столицу. Но даже из ближних городков люди не приезжают, их уже давно не волнует, что делается в народном собрании. Кому охота тащиться из далеких областей даже по великолепной Аппиевой дороге? Все решает кучка бездельников, что кормится в Риме дешевым хлебом. Они — истинные правители Республики. Легионеры тоже давно уже не голосуют. Они теперь служат по шестнадцать-двадцать лет, и никто не отпускает их в Город, чтобы люди, проливающие кровь за Республику, могли судьбой этой Республики распорядиться. Да и какое им дело до выборов в Городе? Их интересует только одно: велика ли будет добыча в походе и наделят ли ветеранов хорошей землей, когда срок службы выйдет.