Сорные травы
Шрифт:
Я деревянной походкой потопал в сторону аппарата с кофе. Спать уже совсем не хотелось — операции продлились, как я отметил по выходу из оперзала, почти четыре часа. Достаточно долго, чтобы любой сон прошел. Правду говорил отец, после операции адреналина еще на две хватит. И так по кругу. Хоть сутками работай, пока в обморок не хлопнешься. На войне так и было у военных хирургов. Может, и сейчас война уже началась. Вон потерь сколько…
Кофейный автомат сглотнул бумажку и недовольно заурчал. За спиной раздались шаги, и рядом появился наш психиатр.
— Подкурить забыл? — поинтересовался я.
— Не, бросаю. Занятный фрукт твой Тимошенко.
— Занятный. Что скажешь?
— Что-что… Я вчера с ним говорил. Нормальный он. Если не считать рассказов про избранность. Но по убеждениям к нам в больницу не забирают — времена не те. Мне старожилы рассказывали, что раньше за чтение Александра Черного иль Иосифа Бродского привозили толпами. А твоего живчика лечить не от чего, кроме как от слишком яркого воображения. Что с ним случилось-то, мне говорили — клиническая смерть?
— А и сам не знаю что. Он, понимаешь ли, воскрес.
Вадим приподнял бровь. У него удивление всегда получалось очень колоритным. Лысая голова, большие, но плотно прижатые к черепу уши, постоянно прищуренные глаза, массивный хищный нос. Он казался бы некрасивым, если б не строго очерченная линия бровей и обаятельная улыбка-усмешка. А так по совокупности морфологических признаков Деменко смотрелся внушительно. Еще и с фамилией повезло. Как Вадим рассказывал, для него не было сомнений, чем заниматься в жизни. Dementia с латыни «безумие». И как тут пойдешь в нефрологи или инфекционисты? Только в психиатрию. И коллеги оценят, и пациенты знающие проникнутся.
— Коллега, — осторожно вопросил Деменко, — а может, моя консультация вам нужна?
— Жжете, коллега, — я рассмеялся. — Нет, я в норме. А вот моя старшая уверена, что Тимошенко именно воскрес, так как она с Лукановым вместе его реанимировала. Я же думаю, что просто в суматохе слишком быстро записали его в жмуры.
— Луканов — педант. Странно, что ошибся. Но ладно, бывает. С таким ужасом, что творился в тот день, и зануда мог лажануться.
— Мог. Вот и я думаю, что ошибка. А Тимошенко…
— Перебесится. Я и не таких убежденных видел. Успокоится и будет жить дальше, а не успокоится, так снова попадет ко мне.
— Как там твой контингент? — поинтересовался я, прихлебывая моккачино. Основная работа Деменко — в городском психоневрологическом диспансере, у нас он числится на полставки да иногда забирает особо интересные случаи к себе в зоопарк.
Вадим неопределенно пожал плечами.
— Как, как… Реактивных психозов масса. Еще и старые проблемы обостряются. Вон вчера пятеро поступило с диссоциативным расстройством идентичности. Классические случаи — хоть студентам показывай. И позавчера семеро.
— Богатый улов.
— Слишком богатый, — он недобро усмехнулся. — В самые урожайные годы максимум по трое в две недели привозили, а сейчас двенадцать человек за два дня. И
— Немудрено. Нечасто каждый пятый умирает — морги переполнены, на кладбищах очереди, как на концерт. Вот народ с катушек и слетает потихоньку.
Деменко мрачно хохотнул:
— Это да. У меня за последние дни такие экземпляры попадались, что истории болезни хоть в рамочку вставляй на память. Один красавец вчера сидит напротив и мне проникновенно сообщает, что он Петр Первый. Я ему говорю успокаивающе, мол, все нормально, есть у нас и императоры, и адмиралы, и даже короли. По-настоящему есть. В диспансере в седьмой палате даже король Людовик-Солнце проживает — если его назвать не по титулу, буйствует.
— И что твой пациент?
— А он мне спокойно сообщает, что он не царь Петр Первый. А теплоход «Петр Первый».
Я рассмеялся и хлопнул Вадима по плечу:
— Выдумал небось?
— Обижаешь. У меня такая работа, что и выдумывать ничего не нужно.
Он помолчал минуту, а потом тихо сказал:
— Сегодня Лену хоронят. Поедешь?
— Да, — коротко кивнул я.
Деменко знал про мои непростые отношения с женой. И с Леной. Потому его вопрос был неоднозначным, а взгляд — пристальным
— Да в норме я, в норме, — отмахнулся я. — Совсем деформировался. Вадим, честно, вообще ничего не чувствую. То ли работой все из себя выбил. То ли мерзавец я первостатейнейший.
— То ли не любил просто…
— То ли, — повторил я. — Поедем на твоей или на моей?
— На твоей, но я поведу. — Деменко наконец отвел глаза. — Я свою в сервис на днях отдал. А тебе после… сколько уже дней ты торчишь на работе?.. только за руль садиться.
— Хорошо. — Спорить не хотелось, да и смысл? — А то попадем к Машке в контору из-за моей невнимательности. Вот жена удивится.
— Как она?
— Кали. Богиня смерти. По телефону — сурова и неумолима. А так я ее не видел уже несколько дней. Сегодня она тоже на похоронах — ребенок у подруги умер.
— Умер… — отозвался эхом Деменко. — У меня в подъезде воспитательница детского сада с балкона бросилась. Вся младшая группа… У нее на глазах.
— Твою мать, — меня передернуло. — Умеешь ты вовремя новость сообщить.
— А говоришь, профессионально деформировался, — грустно улыбнулся Вадим и хлопнул меня по плечу. — Пойдем позавтракаем для начала. На голодный желудок трудно провожать в Аид, говорили древние греки.
— Выдумал?
— Обижаешь…
И я продолжил вместо него:
— У меня такая работа, что выдумывать ничего не нужно.
Деменко изобразил демонический смех, и мы направились в кафе при больнице в надежде, что в такую рань там обслужат изголодавшихся служителей Асклепия.
Около кладбища мы припарковались почти в одиннадцать. До похорон Лены оставалось полчаса.
Всю дорогу сюда я внимательно разглядывал проносящийся в боковом стекле город.
Он изменился.
Постарел.