Сороковые... Роковые
Шрифт:
Никодим перекрестил Глашу, которая стояла едва сдерживая слезы:
– И вам, бать, легкой дороги!
Днём, погрузив раненых на телеги, тронулся отряд капитана по дороге на Раднево, уезжал и всеми любимый врач. Бабы со слезами обнимали его, совали в телеги к раненым нехитрую снедь, крестили их не стесняясь, и просили выжить и вернуться.
Далекий гул перешел в различимые выстрелы орудий, в небе паслись немецкие самолеты, которые почти непрерывно гудели над головой, отбомбившись
– Эх, похоже на Бряньск нацелилися, успели ли евакуирваться заводы-те?
– у деда Ефима сын, внук и сноха - все работали на машиностроительном заводе, который должны были эвакуировать в Сибирь, и дед сильно переживал.
На следующий день по Березовке прокатилась весть - пропал Никодим Крутов. В то, что он заблудился, никто не верил, он знал здешний лес как никто, да и не такой уж лес был, остров в море полей. Знаменитый Брянский лес начинался километров за пятьдесят, пришли к выводу, что или под бомбежку попал, или нарвался на лихих людей. Ещё в августе Никитич, их участковый предупреждал всех, что в недальнем лесу может прятаться всякая уголовщина, сбегавшая из вагонов, попавших под бомбежки. Бабы поохали, но искать Никодима в лесу никто не рискнул.
Ещё три дня в деревне было относительно спокойно, потом как-то враз потянулись измученные, еле передвигавшие ноги, засыпающие на ходу, отступавшие солдаты. Они шли опустив головы, многие были ранены, и на повязках выделялись кровавые пятна. Бабы плакали, детишки с печальными лицами провожали уходящих наших, все было понятно и без слов - немцы близко.
С отступавшими ушли последние семнадцатилетние пацаны, пять человек, ездившие в Брянск подавать документы в техникум при заводе, и пешком пришедшие в деревню. Оставаться здесь было для них невмоготу, они рвались 'защищать родину, а не отсиживаться за мамкиными спинами' - как выразился их комсорг Ваня Белкин, уходил с ними и участковый.
Фронт приблизился, от близких разрывов в домах дребезжали стекла, и дед Ефим посоветовал бабам проклеить их бумагой, чтоб не выпали. На следующий день к вечеру на окопавшихся на развилке дорог артиллеристов, налетели самолеты, с противным воем, вынимающим душу, они заходили на батарею, взрывы гремели не переставая, раздавались пулеметные очереди - взрывной волной разметало ближние к дороге сараи, у бабки Нюты убило корову, у Крутовых загорелась солома, складированная в небольшой стожок.
Глафира вскочила с ведром воды, выплеснула на загоревшуюся солому и побежала набрать ещё ...
– Ма-а-а-аммма-а!
– Закричал Василь, выглянувший в окно. Глафира, не добежав два шага до крыльца как-то странно переломилась в пояснице и медленно опустилась в пыль...
– Шальная пуля, - сказал Егор Иваныч, пожилой тракторист, прибежавший на дикий крик Василя.
Василь же после увиденного онемел, перестал говорить совсем.
Сбежавшиеся после бомбежки бабы, всхлипывая, решали, что делать с ребятней в одночасье оставшимися совсем без взрослых.
Мальчишки сидели, как два воробья на ветке:
Во двор вошла Марья Ефимовна: -Гриня, у меня полхаты снесло, я теперь к вам переберусь, согласны?
Василь, всхлипнув, кивнул, а Гриня, подумав, сказал: -Согласны, только я ведь непослушный.
– Ох, Гриня, сейчас не то время наступило, боюсь, что школы ещё ой как долго не будет, а вам до батьки надо выживать.
– Когда ещё батька-то вернется, если не погибнеть?
– по стариковски вздохнул Гриня.
На следующий день похоронили Глафиру, рядом положили погибших при бомбёжке троих солдат, поплакали над ней и разошлись, а мальчишки ещё долго сидели возле мамки...
Уцелевшие после бомбежки артиллеристы с остервенением закапывались в землю. Перевезли на тележках нехитрый скарб Марьи Ефимовны, Гриня показал где какие припасы лежат, Марь Ефимовна собрала все упавшие с яблонь яблоки, и села резать их на сушку.
Василь пристроился рядом, он после увиденного не отходил от неё ни на шаг.
– Василь, ты меня слышишь?
Тот кивнул.
– А попробуй сказать что-нибудь?
Он открыл рот, попытался что-то произнести и замотал головой.
– Давай так, если что-то надо сказать или пиши, или показывай на предмет.
Он опять кивнул.
– Эх, и Самуила нет, всё что присоветовал бы. Ладно, малыш, будем надеяться, что пройдет это у тебя.
А с утра начался бой. Жители в спешке прятались в погрба и ямы. Ухало, громыхало и взрывалось до самого вечера, затем все стихло.
Самые храбрые стали потихоньку выбираться из погребов и осматриваться... На пригорке у артиллеристов земля была перепахана, как кто перепахал гигантским плугом, и из ямы одиноко торчал перекрученный ствол пушки.
– Милаи, погибли все, - запричитала бабка Нюта.
– Цыть, не ори, идитя лучше глядитя, что порушено, - дед Ефим шумнул Егору Иванычу: -Егорша, надо бы глянуть, може кто и живой, а ты Гриня с Ваньшей вон, бягом на тую сторону, глаза вострые, глядитя, ежли немцев увидитя, осторжнея.
Осторожно приблизившись, увидели несколько погибших - один привалился к колесу пушки и казалось, что просто задремал, один лежал в шаге от ящика со снарядами, одного взрывной волной отбросило метров на пять, неподалеку еще три убитых...
– Смотри, снаряды все исстреляли... Эх, робяты, вам бы жить да жить!
С дальнего конца деревни торопливо подошли ещё три мужика, и все вместе осторожно перенесли погибших в глубокую воронку. Похоронив солдатиков, быстро разошлись, и никто кроме деда и Егора Ивановича уже не слышал, как у дальнего куста раздался стон.