Соседи

Тяпаев Анатолий

— Знаю. В сарайчике. Как тепло стало, там и спит, — ответила Маша, хотя и не поняла, для чего об этом спрашивает мать.

— Вот и хорошо, доченька. Сейчас мы с тобой все обмозгуем…

В это самое время, ни о чем не подозревая, Сашка на лужайке играл со своей собакой в футбол. Ворота изображала веревка, натянутая между двумя соснами. Игра проходила с явным преимуществом Сашки. Йондол — так звали собаку, что означает «молния», — защищал ворота яростно, как настоящий вратарь, бросался на мяч. Но Сашка не сдавался, усиливал натиск. И вот уже забит первый гол. Йондол

недовольно зарычал и, когда Сашка снова стал угрожать воротам, схватил его за штанину и изо всех сил потянул назад. И все же Сашка ухитрился вырваться и снова загнал мяч в ворота. Собака сердито заскулила. И тут вдруг увидела на крыше дома ворону и, решив, что это судья, громко залаяла на нее, выражая свою злость и обиду.

Но, как известно, судьи не любят, когда на них повышают голос. Ворона каркнула и улетела, оставив футболистам право самим решать свой спор. И тогда Сашка, сжалившись над Йондолом, сам встал на защиту ворот. Собака взвизгнула радостно и бросилась на мяч, лапами и мордой погнала его по полю.

Игра продолжалась до позднего вечера.

Когда земля погрузилась в темноту, словно ее накрыли медвежьей шубой, Сашка отправился спать. И тогда Маша тихо вышла из дома. Открыв калитку, она, как тень, проскользнула во двор к Шумбасовым. Вдруг из темноты выбежал Йондол. Девочка кинула ему кусок хлеба, сама же на цыпочках юркнула в сарайчик. Вскоре Маша снова вышла во двор, неся под мышкой Сашкины штаны. Йондол уже съел хлеб и миролюбиво смотрел на девочку. Лаять ему расхотелось.

Машина мать налаживала машинку, когда возвратилась дочь. Мать взяла у нее Сашкины штаны, осмотрела их и покачала головой:

— На всех гвоздях забора, наверно, посидел…

Теперь и Маша увидела, что штаны порваны не только в коленке. Полно дырок и сзади. Взять бы их да выбросить. А в чем Сашка из дома выйдет?

Мать подставила под иголку штанину, покрутила ручку машинки, приторачивая заплату. И вот уже дырка на колене зашита, да так, что хоть снова на любой забор лезь — выдержит. Маша вдела в иголку белую нитку, подала матери.

— Давай и гвоздевые дырки залатаем!

— Эх ты, портниха! Кто же черные штаны белыми нитками шьет! Увидят люди, засмеют мальчонку.

— И пусть засмеют. Не будет больше наших кур пугать. Проучить надо хулигана!

— Этим не проучишь, доченька. — Мать взяла из рук Маши иголку, продела в нее черную нитку. — Спросят еще, что за глупец шил белой ниткой по черному? Стыдно будет.

— Кому — стыдно?

— Нам с тобой.

Маша не совсем поняла, почему из-за Сашкиных штанов ей будет стыдно. Ведь не она их будет носить, а Сашка.

Но вот мать закончила штопку. Черные нитки на черных штанах почти незаметны. Прогладила штаны утюгом, они как новенькие стали.

— На, отнеси, да тихонько, чтобы не слышал…

Утром, выгоняя корову на лесную лужайку, Маша встретила Сашку. Он посмотрел на нее, как и прежде, недружелюбно. Хотел по привычке прикрыть рукой дырку в штанине. Глянул вниз и от удивления даже рот разинул. Дырки на коленке как не бывало.

БЛИНЫ

Походив

немного по лесу, Сашка повернул к дому. Гулять одному было скучно. Пожалел, что не остановился, не заговорил с Машей, когда увидел ее утром. Но что поделаешь, если отец не разрешает водиться с Офтиными. Они, говорит, змеи, того и гляди — ужалят. Неужели тетя Анюта на змею похожа? Сам Сашка никогда бы этого не подумал. Походка у нее прямая и быстрая, глаза улыбчивые. А Маша, ее дочь, какая змея? Да она сама как огня змей боится. Вспомнил Сашка, как прошлым летом принес за пазухой ужа. Захотелось ему тогда удивить Машу, неожиданно вытащил ужа, а Маша так напугалась — замерла вся, словно окаменела. Потом как закричит да как даст стрекача… Не змея, а трусиха!

Неинтересно жить, когда поговорить не с кем. Всё молчком да молчком. Онеметь можно.

Сашка подошел к калитке и увидел, как из трубы дома Офтиных дымок поднимается. Чем-то вкусным запахло. Не иначе, тетя Анюта блины печет. Должно быть, они румяные, поджаристые, хрустящие по краям. Маша, наверно, уже дома, за столом сидит и эти румяные блины уплетает, молоком запивает. У Сашки слюнки потекли. Конечно, он не голодный, в лесу ягод наелся. Но ягода, она ягода и есть, а блины — это блины. Блины съешь, целый день сыт будешь.

Посмотрел Сашка на свой дом, на трубу. Нет, не дымит их труба. Сидит на ней ворона и зорко озирается. А на трубу Офтиных ворона не сядет. Сразу задохнется от дыма.

Навстречу с крыльца сошел отец. С топором. Отец у Сашки плотник. В колхозе коровник строят, там он и работает. Это когда нормальный, то есть не выпивший. А сейчас не разберешь, вроде твердо стоит, не качается. Только глаза чего-то моргают. Когда мать была жива, Сашка почти никогда не видел отца пьяным. А после смерти жены он нередко приходит домой, как будто на костылях. Бутылки из магазина с собой приносит. Жалко, говорит, Пелагею мою, вот и хочу сердце свое успокоить.

Семен немного постоял у крыльца, словно раздумывая, идти на работу или не идти. Затем, обернувшись к сыну, бросил:

— Картошка в погребе. Свари сам. Мне некогда…

И, вскинув на плечо топор, шагнул к тропинке.

— Папа! — крикнул Сашка. — А ты не мои штаны надел?

Остановившись, Семен посмотрел на свои изрядно потрепанные брюки, недовольно буркнул:

— Чего зря болтаешь! В твои штаны разве влезу?!

Проводил Сашка отца и задумался. Картошку сварить. Не хочется. Может, лучше блины затеять?

В чулане стояла кадушка, открыл ее — пшеничной муки едва-едва на донышке. Старательно выгреб ее в тарелку, принес на кухню.

Первым делом Сашка скинул рубашку. Чтобы рукавами муку не растрясти. И так мало. Затем взял большую миску, осторожно пересыпал в нее муку, налил воды. Помешал деревянной мешалкой — густо. Еще добавил воды. И когда тесто стало жидким, решил, что готово. Теперь — развести огонь. Но где? Затопить печь — много возни. Был бы, как в Ковляе, газ, повернул бы ручку, поднес спичку — и вари, пеки сколько хочешь!