Соседки

Никшич Сергей Аркадиевич

Публика тем временем отметила про себя, что сказка про Красную Шапочку, вероятно, закончилась, но ошиблась, потому что на сцене появилась красавица Гапка и, увидев призрака отца Гамлета, заявила:

– Чучело, ты бы лучше предупредило кукол о том, когда тут появится Карабас, потому что толку от тебя никогда и ни в чем не было…

Сентенция вызвала понимание публики, которая оживилась, ожидая продолжения. Но слово взял призрак, который вышел на середину сцену и, величественно сложив руки на груди, сказал:

– Блудница, молчи!

– Ты с кем-то перепутал меня, глупый призрак, – лукаво ответила Гапка, надув пухленькие, хорошенькие губки.

Но Голову и в мирной жизни заткнуть было трудно,

а на сцене, когда его красноречию могут внимать целые толпы, а не один жалкий Тоскливец или гнусная Гапка, ничто не могло его остановить. И поэтому он, проигнорировав, как и другие артисты, выпестованный Тоскливцем сценарий театрального действа, ответствовал Гапке следующим образом:

– Презренная, нищая духом блудница, забывшая о своей душе, но зато всячески, при пособничестве дьявола, лелеющая свое похотливое тело, которое хотя и напоминает радостный цветок, но является на самом деле складом нечистот, как физических, так и духовных, которые ослепляют тебя, как слепни корову летним днем, и ты, потворствуя своим низменным инстинктам и своим ухажерам, с каждым шагом приближаешься к аду, в котором тебе самое что ни на есть место!

Публика разразилась овациями, потому что Гапка и Тоскливец были в селе личности известные и симпатии к ним никто не питал. Но Галочке монолог Василия Петровича не понравился, потому что она уловила в нем ревность к Тоскливцу, а ведь ревность является, как общеизвестно, то ли прелюдией, то ли финалом любви, и тем более Гапка ведь такая хорошенькая, словно в нее вселился душистый весенний ветер, настоянный на цветах и радугах, и глаза блестят у нее, как озера под летним солнышком… Нет, не к добру ругает ее Василий Петрович, ведь она, Галочка, понятное дело, за эти годы не помолодела, и неужели Васенька опять решил переметнуться к бывшей супружнице, забыв, что скрывается под завлекательным фасадом? И Галочка не выдержала и поддала, так сказать, реплику из зала:

– Васенька, ты будь с ней осторожен, не забывай о том, какая она на самом деле… Не забывай, что она – ведьма!

Но тут на сцене появился Карабас Барабас (Павлик), который стал требовать у Дваждырожденного, чтобы тот отдал ему Мальвину-Клару, но поддержала его только Мотря, жалкие хлопки которой затихли в сгущающейся в зале тишине.

– Отдай мне Мальвину! – повторил Барабас. – Ух, я ей, подлой девчонке! Сама убежала и кукол других моих портит духом ненужной им свободы! Да и кто достоин на этом свете свободы? Неужели все подряд? Блюдолизы и рабы, у которых собственные мысли вызывают ужас? Ну уж нет! Свобода принадлежит тем, кто любит свежий ветер, тугие паруса и не боится подставить грудь пуле, чтобы спасти верного товарища…

Благородные слова всеми презираемого Павлика, да еще вложенные в уста Карабаса Барабаса, вызвали у почтеннейшей публики определенное замешательство, но тут на сцене появился некто переодетый пуделем Артемоном и сообщил залу следующее:

– Куклы, бежим! Сюда идет Лоботряс!

Может быть, пудель хотел сказать что-то другое, но не смог воспроизвести имя директора кукольного театра. Но Павлик и так догадался, что речь идет про него, и взревел:

– Я уже здесь, подлый пудель! И ты будешь наказан вместе со всеми! Полиция! Бульдоги! Ко мне!

Но этот вопль души, в который Павлик вложил всю горечь, накопившуюся в его мрачном, обвитом паутиной сердце, в которое никогда не проникал солнечный луч, остался без ответа. Но зато подвигнул Гапку на экспромт, которая не могла стерпеть, чтобы ее оскорбляли при всем честном народе, да еще и при Наталке, сидевшей в одном из первых рядов и жадно ловившей каждое слово, чтобы его потом обсуждать со своим ненаглядным Грицьком, являвшемся, по убеждению Гапки, таким же прощелыгой и безответственным пакостником, как и все, кто по утрам надевает

на себя брюки.

– Твоя роль, о гнусное привидение, всегда и всем все портить! И эту роль ты играешь уже пятьдесят лет! – громко и со знанием предмета заявила Гапка.

Публика злорадно захихикала и с нетерпением стала ожидать новых откровений Красной Шапочки, спасшейся, вопреки сценарию Тоскливца, от зубов Волка.

– Ты и Волк, – продолжала прелестная Красная Шапочка, щечки которой от волнения и гнева почти сровнялись по цвету с ее головным убором, – два изгоя и урода, появившиеся на свет не в самый светлый час для нашего села. И предлагаю, чтобы тот маразм, в который превратился наш спектакль из-за того, что умственных способностей начальства не хватает даже на то, чтобы зазубрить две строчки из детской сказки, закончился настоящим, а не сказочным аутодафе. И пусть в дыму и огне два отпетых грешника и еретика, – она показала своей беленькой ручкой на Голову и Тоскливца, – отправятся туда, где их давно заждались, – в ад!

Публика встревожено замолчала. Трудно сказать, что Гапкина мысль им не понравилась, но дело в том, что таким образом в Горенке никто еще не развлекался, и, пошептавшись, зал решил, что подлая ведьма подстрекает их к смертоубийству, а сама улетит на метле и оставит их наедине с Грицьком, который начнет ловить героев, покончивших раз и навсегда с бюрократами и тунеядцами. И нежные Гапочкины ушки услышали в ответ на ее пламенный призыв хорошо ей знакомую песню:

– Подлая ведьма, будешь подстрекать – так ворота дегтем вымажем, что вовек не отмоешь!

Гапка поняла, что перестаралась, и отошла в сторону, а тут на сцене появились учащиеся третьего класса, перепугано сжимавшие в руках клочки бумаги со стихами, который им предстояло читать. Пиит, автор стишат, которые, как он полагал, потрясут несговорчивых сельских мадонн, подвизался за сценой и с нетерпением ожидал, что благодарная публика увенчает его лавровым венком.

Детей, надо заметить, было всего трое – двое умненьких и шустреньких мальчиков и одна девчушка в белых колготках и с двумя косичками, по одному виду которой можно было без труда догадаться, что табель ее украшают одни только безликие пятерки, а не величавые лебеди-двойки, столь непохожие по генезису один на другого.

Итак, дети, как и положено, откашлялись и начали писклявым от испуга дискантом декламировать пиитов стих.

Мы куклы, куклы, куклы!Бежим, бежим, бежим!Сегодня мы узнали, что люди – тоже куклы,Опасные и куклы, и просто невозможно,Чтоб верили мы им!Любимого ПиитаНе ставят ни во что,А он ведь – чудо света,Он радость и надежда,И для колхозниц он,Как в темноте – окно!Любите вы – Пиита,И он доставит радостьИ вам, и вашим семьямИ Горенку прославитНавек, навек, навек,И памятник ПиитуПоставим всем народом.Он будет идеалом, и другом, и вождем.И пусть его стишатаНемного непривычны,Как непривычна мудростьУнылому ослу,Но мы себя заставимСтать родиной Пииту,А не пропойцам жалкимИ всякому жлобу!