Соседки
Шрифт:
– Откуда тебе известно про Галочку, подлая тварь? – гневно возопил Леопольд, но из норы раздался лишь наглый хохот, а затем послышалась совершенно непотребная возня.
Соседка напомнила ему про Галочку, и он приказал слугам привести прачку.
– Фаворитку изволили завести себе, Ваше Величество, – с притворной грустью проворковала Стефания.
Но ей пришлось прекратить свои штучки, потому что в апартаменты привели кузнеца, он с ужасом смотрел на королеву, которая была то ли на половину одета, то ли до половины раздета.
Леопольд объяснил ему, что от него требуется, и тот дрожащими
– Зачем эти строгости? – канючила она, нисколько не стесняясь кузнеца, который был, кстати говоря, точной копией Назара. – Я ведь ни разу не отказала своему господину…
Удивительно, но Леопольд знал, что она права. И что он сам довел ее до ночных вылазок своими придирками и упрямством. И поэтому он отчасти сменил гнев на милость.
– Пусть сделает, а вот надевать его или нет, я еще подумаю…
– Добрый и горячо любимый король! – с притворной благодарностью вскричала красавица Стефания.
Кузнец ушел, и в апартаменты привели Галочку. В одежде фрейлины она смотрелась несколько нелепо, и при виде ее Леопольд ощутил глубокую жалость и… любовь.
– Королева желает отдохнуть в своих покоях! – вполголоса сказал он, и Стефанию, которая то ли рыдала, то ли смеялась, увели фрейлины. Леопольду, впрочем, показалось, что когда она уходила, то бросила на него пронзительный взгляд и глаза ее от ненависти из карих вдруг стали черными. Армия холодных мурашек проследовала по покрывшемуся гусиной кожей телу Василия Петровича.
Но размышлять о причинах, по которым очаровательная королева так люто его ненавидит, у Василия Петровича времени не было, потому что он занялся Галочкой. А для этого он усадил ее на козетку и спросил о том, как ее зовут. К его удивлению, она ответила, что Гая.
«И имя даже похоже, – в удивлении подумал Голова. – Странно только, что я ее помню, а она меня – нет».
Он, как мог, ее успокоил, но та смотрела на него настороженно, как зверек, попавший в ловушку.
– Я твой друг, – сообщил ей Василий Петрович, но эта новость вызвала у прачки скорее ужас, чем радость.
Диалог этот продолжить не удалось, потому что пришел королевский волшебник с большими синими ножницами.
– Ты тут зачем? – хмуро поинтересовался Леопольд.
Жизнь, прожитая в Горенке, привила ему уважение к волшебству, магии, колдовству и гаданиям, и связываться с волшебником ему не хотелось.
– Королева попросила меня, с разрешения Вашего Величества, перерезать ту незримую нить, которая, вероятно, связывает Ваше Величество с прачкой.
От его слов Гая снова принялась чуть слышно всхлипывать, и Василий Петрович осерчал.
– Ты, это, – сказал он, – не доводи до греха. Я и так еле ее успокоил, а ты хочешь опять ее огорчить. Что за люди! Один тащит ее в подземелье только за то, что холодный ручей вырвал у нее из рук кусок бездушной ткани, второй притащился со своими ножницами, чтобы нагнать на меня порчу. Смотри мне! Королеву он слушается. Ты лучше меня послушай. Открой ей глаза.
– Так она и так не спит.
– Не хитри. Ты же понял, что я сказал. Пусть она вспомнит. Меня вспомнит.
Волшебник, Игнацио, пристально
– Она прозреет, Ваше Величество, – тихо сказал Игнацио и вышел, чуть слышно притворив за собой массивные, обитые парчой двери.
И он не солгал, потому что Галочка перестала всхлипывать и встала с козетки, оглядываясь по сторонам, как ребенок, который заснул в гостях и, проснувшись, не может припомнить, где он.
– Васенька, где мы? – спросила Галочка. – И почему ты так одет? Здесь что, карнавал?
Вместо ответа Василий Петрович подвел ее к окну, и перед изумленной Галочкой предстали ядовито-зеленые виноградники и усатые молодчики на крепостных стенах.
– Боже мой! – вырвалось у нее. – Ты хочешь сказать…
– Горенка превратилась в замок, и замок этот находится где-то в Италии… И ты догадываешься, какой здесь год?
– ?
– 1499.
– ?
– Представь себе.
– А остальные горенчане?
– Все здесь, но притворяются придворными или крестьянами. Тоскливец, например, но я ему не верю. Хочешь, я его тебе покажу?
– Нет, Васенька. Я хочу побыть с тобой. Какая мне разница, какой здесь год, если мы с тобой опять вместе? И она прижалась к нему и поцеловала его, и Василий Петрович ощутил себя на седьмом небе. Но интим этот продолжался недолго, потому что пришел Фаусто, то есть Тоскливец, и стал нудить о том, что Его Величеству пора переодеваться к обеду, а прачке, пусть она и наряжена фрейлиной, место все же в прачечной, куда ей и следует направить свои стопы, прежде чем королева не занялась ею всерьез.
– И как тебе не стыдно, Тоскливец, – робко спросила у него Галочка. Оцепеневший от такой наглости король с отвисшей челюстью замер на роскошном кресле, как кукла из музея мадам Тюссо, и не мог выдавить из себя ни звука. – Ведь я же его жена.
– Мадам, – уже более вежливо ответил ей Фаусто, – нашу королеву зовут Стефанией, и она вот-вот сюда придет. Вы забыли, наверное, что произошло с одной из фрейлин, когда она, вероятно по рассеянности, уселась вместо кресла на колени к королю, а Ее Величество неожиданно возвратилось, потому как забыло свой платочек? Бедную фрейлину с тех пор никогда не видели, правда, в лунные ночи из подвала доносятся какие-то крики, но кто решится признаться в том, что их слышит?
В коридоре раздались чьи-то шаги, Леопольд и Гая оторвались наконец друг от друга, и она, свесив голову до самых ключиц, зашагала, не оборачиваясь, к двери, уже не соображая, в какой, собственно, реальности она находится. А Леопольд, подозревая, впрочем, что слова Фаусто не далеки от истины, остался сидеть, соображая, под каким предлогом уместно упечь в подвал говоруна. Сердце его мучительно ныло, наверное, впервые в жизни, не от боли, а от тоски, потому что он остался среди совершенно чужих ему людей. «А разве в той жизни было не так? – вдруг подумал он. – Живешь, как среди волков. Так и норовят перегрызть глотку. И покушаются на мое дерево. И норовят всячески обдурить. Вот Павлик, например…»