Соска
Шрифт:
— Да? А мне — вовсе нет. Вполне логичная ситуация для страны, у которой на государственное здравоохранение предусмотрено меньше бюджета, чем на цеха по разделке слонов. Девушка, вы закончили?
— Да…
Вилена, кряхтя, поднялась на ноги.
Полежаев принялся любоваться своими ногтями и делал это никак не меньше пяти минут.
— Кстати, что это, вы в игрушки играете? — как бы невзначай поинтересовался он, не отрываясь от созерцания.
— В смысле? — не понял Хабибуллин.
— Ну, вот же, из желтой пластмассы, в карман спрятали.
— Ах, это… Это диктофон такой, под игрушку.
— Диктофон? Смешной какой. Что только не напридумывают! Надо сыну такой же подарить. И что там на нем, музыка?
— Не совсем. Там рассказ.
— Рассказ? Во как! Любопытно. И чей? Ах… я, кажется… Уж не его ли?
Полежаев скосил глаза в сторону койки.
Хабибуллин утвердительно кивнул головой.
— Интересный? В смысле, длинный? Вы слушали?
— Слушал. Не очень длинный рассказ. Средний такой. Но интересный и адаптируется к жизни.
— Адаптационный? Обожаю такие вещи! Может, послушаем? Вилена Анатольевна… — Полежаев изогнулся в своем кресле-троне, чтобы посмотреть на женщину. — Вам интересно будет послушать? Послушаем, а потом отключим Свердлова от жизни. А то как-то неудобно, не прослушав. Может, последняя воля, так сказать… У вас как со временем?
Боже, что он несет! Отключим от жизни… — тревожно подумалось Вилене. — Да и я хороша: бросаюсь делать маникюр первому встречному. Все это как… во сне.
Вилена встала, выплеснула содержимое ванночки за разделочный стол и вытерла руки о свое платье.
— Нормально. Чем позже я исчезну, тем лучше. Только вот присесть хотелось бы…
Вилена растерянно обвела взглядом помещение.
На помощь ей пришел Хабибуллин. Он крупно прошагал через палату, открыл дверь с заиндевевшим иллюминатором и один за другим вынес из холодильной камеры два кресла на стальных ножках о трех колесиках. Дешевый кожзаменитель обшивки покрылся инеем, а на одном из кресел даже лопнул, оголив поролоновое нутро. Его врач взял себе.
— Так они же холодные! — с неподдельным ужасом воскликнула Вилена. — Брррррр!
— Не волнуйтесь вы так, Вилена Анатольевна, там подогрев есть. Вон, видите кнопку на подлокотнике?
Хабибуллин вежливо поместил на грудь Степана желтого пластмассового бегемота и вернулся на свое место. Все трое уютно уселись перед койкой, как будто рассказчик просто решил говорить лежа.
Полежаев слегка повернул голову в сторону доктора, который в своем низком кресле был на две головы ниже.
— Я надеюсь, там нет ничего такого… Тайного умысла или намека на несуществующую реальность. А то, знаете ли. Не люблю.
— Нет-нет! Просто один из его рассказов. Никак не относится.
— Ну ладно тогда, включайте!
Хабибуллин, пригнувшись, как в кинотеатре, пробежал до постели коматозного и включил диктофон.
— Раз, два, три… — раздался спокойный голос Степана из пасти бегемота.
— Громкость
— Нормально! — кивнул Полежаев и невежливо захрустел попкорном.
И вот однажды случилось чудо.
Я скорее почувствовал, чем услышал — дверь за моей спиной открылась, — писал я на листе.
Я скорее почувствовал, чем услышал — дверь за моей спиной открылась.
Я скорее почувствовал… чем услышал… дверь за моей спиной… чем услышал…
За моей спиной… Почему за спиной? Вот же она — осталось толкнуть. И вообще, откуда я знаю, что он в туалете?
Аэропорт был каким-то бесконечным и гулким. Перешептывания отъезжающих собирались вместе и висели гулким эхом где-то высоко под потолком. Я об этом вспомнил потом, выйдя из комы. Это и было чудом.
«Откуда я знаю, что он в туалете?» — снова подумал я и толкнул дверь с табличкой, на которой была мужская шляпа.
Откуда я знал, что он в туалете, — не имело ни малейшего значения. Знание это было во мне, и этого было достаточно.
Итак, я толкнул дверцу туалета. Он стоял спиной ко мне и мыл руки.
По «выражению» его спины я догадался, что он сразу же понял, кто вошел. Он не спеша повернулся ко мне. За этой неспешностью скрывалось огромное напряжение. Я чувствовал себя примерно так же.
Наверное, между нами существовало особое энергетическое поле, потому что меня «схватило» еще до того, как я толкнул дверь.
— Ты не должен меня бояться, — сказал я. — Я хочу тебе добра.
Он сделал шаг ко мне. Его глаза полыхнули ненавистью.
— Ты не должен лететь.
Он сделал еще полшага и полез в карман. В кармане у него был пистолет, выданный Анджело, я об этом прекрасно знал.
Неужели он в состоянии выстрелить в себя самого? — подумал я. — Разумеется, нет! А жаль, было бы забавно…
Я вспомнил и это, выйдя из комы. Вспомнил про то, о чем думал. Но тогда, в пустом туалете аэропорта среди распахнутых кабинок и гостеприимно распахнутых пастей писсуаров, я вдруг понял, что я могу в любой момент прекратить все это — достаточно снять очки.
Он, наконец, выдернул свой пистолет, неумело взвел затвор и направил на меня черную дырочку, сулящую бесконечность.
Я так и сделал — снял очки и шляпу. Его как будто пронзило током. Но вместо того чтобы броситься мне на шею, он нажал на курок. Я увидел это трижды: своими глазами, его глазами и как бы камерой, которая снимала палец на спусковом крючке крупным планом. Впрочем, как только я вспомнил, что этого не может быть: у нас с ним как раз на этом пальце нет последней фаланги, — раздался звук выстрела.