Соска
Шрифт:
«Боже, неужели я увижу… его? — подумал я. — Неужели такое может быть?»
Я вылез из машины, поправил брюки.
Не слишком ли помпезно я оделся? Этот белый костюмчик, ботинки за тысячу баксов. Это же совсем не мой стиль.
Жарища, как будто мы не в Канаде, а где-нибудь в Африке. Я машинально глянул в небо. Там высоко плывет одно-единственное облачко, как мазок кисточкой, и создается впечатление, что это не облачко движется, а все голубое пространство за ним — фон, который кто-то медленно перемещает.
А вдруг он меня узнает?
И тут я увидел его.
Ничтожный русский эмигрантишка, которого ветер странствий занес слишком далеко от дома. Так далеко, что тепло родного дома не в состоянии пробиться сквозь все эти километры.
Он был в каких-то двадцати метрах от меня, голый по пояс, с сигаретой в зубах. Возвращайся домой к маме, там лучше!
Он докуривает сигарету, щелчком отправляет ее подальше и замечает меня.
Боже, какой молодой, какой заносчивый. Какое красивое мускулистое тело, еще немного угловатое, как у жеребенка… С каким нелепым вызовом встречает он мой взгляд.
Он встает и начинает одеваться. Глядя, как он натягивает куртку, я чувствую, что у меня самого начинает чесаться кожа на плечах.
Меня охватывает необыкновенная Любовь. Любовь к нему. Желание потрогать это тело, понюхать молодой пот, прижаться, слиться с ним, желание такое огромное и непреодолимое, что я открываю глаза.
Я открыл глаза и увидел незнакомый потолок с сероватой, как будто намокшей штукатуркой.
— Вы пролежали без сознания четыре дня, — произнес над моим ухом ворчливый женский голос.
— Мммм… — ответил я.
— Как вы себя чувствуете, Степан Афанасьевич?
— Нормально. Кто я? Где я?
— Вы в больнице. Проспали самое интересное. Здесь от журналистов проходу не было. Теперь вот успокоились вроде… Давайте-ка я вам судно поменяю.
Санитарка не соврала — я пролежал в коме почти пять дней. Как это нередко бывает при таких длительных потерях сознания, у меня полностью атрофировалась память.
По документам, которые обнаружили во внутреннем кармане моей куртки, установили мою личность: Свердлов. Степан Афанасьевич.
Имя мне ни о чем не говорило. Меня могли с таким же успехом называть Дмитрием Петровичем или Самуилом Альфредовичем. Иванов-Петров-Сидоренко… я даже не узнал своего лица в зеркале, когда мне его поднесли, что уж говорить о фамилии! Я действительно родился заново. Лет так в сорок, решил я на глазок, разглядывая морщинистые мешочки под глазами.
— Вам сорок два года, — сообщила санитарка, поправляя подушку.
Сделала она это без кокетства, хотя тело имела пышное, а глазки озорные, из чего я сделал вывод, что оболочка, в которой я вылупился, успеха у женщин не имела.
Я начал жить Степаном Свердловым.
Прошлое волновало меня постоянно, как будто за моей спиной был океан в ночи, он накатывался и отползал, а повернуться и посмотреть было нельзя. Смутные образы, тени утерянных воспоминаний… Иногда запах, или цвет, или услышанный шум провоцировал
Вскоре я заметил одну закономерность: чаще всего такое случалось, когда я видел роскошную машину или проходил мимо дорогих бутиков. Из этого можно было сделать вывод, что в моей прошлой жизни я пользовался этими вещами, а можно было и не сделать. Судя по моей собственной одежде и вещам, которые обнаружили в моем чемодане (он чудом не сгорел во время крушения), я в лучшем случае мог принадлежать к обслуге, а никак не к владельцам дорогих вещей, которые, как известно, не летают экономклассом. А может быть, я просто очень сильно мечтал ими владеть?
Через милицию отыскали однокомнатную квартиру, где я жил. Седьмой этаж стандартной блочной башни. Взломали замок. Строго спросили меня, узнаю ли я помещение. Я честно ответил, что нет. Позвонили соседям. Те не совсем уверенно признали во мне Степана Свердлова. Рассказали, что я пропал с месяц назад. Смотрели исподлобья, отвечали с неохотой и ворчливо в том смысле, что я очень изменился и даже, видимо, вырос. Мне дали ключи.
Как выяснилось, матери у меня не было, а вот отец жил в соседнем доме, в хрущобе, загаженной до последней степени.
Я сходил разок посмотреть на этого человека и от последующих визитов отказался. Мужик был грязен, вонюч и пьян до невменяемости. Никаких образов он во мне не всколыхнул. Как только я сказал ему, что я его сын, он потряс головой, как конь, которому мешают мухи, промычал что-то про украденную золотую печатку, и я получил от этого относительно пожилого человека довольно-таки меткий удар по левой скуле, так что два зуба утратили устойчивость и с тех пор начинали болеть весной и осенью.
Я попытался отыскать своих друзей и подруг, мне сказали, что это поможет восстановить память. Их оказалось мало, они были необщительны и все как один твердили, что я сильно изменился после «этого исчезновения». Их лица не вызывали у меня никаких ассоциаций. Женщина с крупнопористой желтой кожей заядлой курильщицы, которую мне представили как мою «подругу», сказала, что свалить вот так в Канаду, никого не предупредив, — подло, а не взять ее с собой — еще подлее, брезгливо посмотрела на мою дешевую куртку и попросила к ней больше не приходить. Я и не собирался.
Очень быстро оказалось, что я ничего не умею делать. Ни одна из человеческих деятельностей не вызывала в моих пальцах ни узнавания, ни эмоций.
Я поинтересовался у соседки по лестничной площадке, почему у меня нет семьи и где вообще я работал. Оказывается, я «слонялся», а семью «не нажил». Я решил коренным образом ничего не менять.
Единственное, что мне хотелось делать, так это писать. Я обнаружил это, когда меня попросили написать какое-то заявление в ЖЭК.
Я купил дешевую тетрадку и так быстро и ловко написал несколько рассказов, что у меня закрались подозрения, что рассказы эти лежали у меня в подсознании готовые, но забытые, а ручка была тем хитрым приспособлением, через которое они и вылились на бумагу, как нефть из подземного пласта.