Совок 12
Шрифт:
С немалым трудом удерживаясь от непроизвольного мочеиспускания, я набрался решимости и быстро подшагнул к Клюйко поближе. Левое бедро я старался держать так, чтобы в случае удара коленом по яйцам, можно было хоть как-то минимизировать вероятность их полной утраты.
Медлить с восстановлением мира, дружбы и жвачки, я счел равным самоубийству. По этой причине, аккуратно, но решительно притиснувшись к злобно-любимой тётке, я принялся пролонгировать свои пояснения в её прическу за ухом. Самым ласковым и проникновенным тембром, на который только удалось сподобиться.
— А вот беременность, душа моя, это уже исключительно
По юношескому скудоумию, я слегка отстранился и опрометчиво заглянул в лицо подруги, надеясь разглядеть там прощение. И сразу же понял, что сделал это напрасно! Смотреть в еще сильнее засверкавшие глаза самки-Франкенштейна из Генпрокуратуры СССР не было никакой человеческой возможности. По причине внезапно хлынувшего в комсомольское сердце нестерпимого душевного беспокойства. Стремительно переходящего в неконтролируемый животный ужас.
Повинуясь инстинкту самосохранения, пришлось аккуратно, но без какого-либо промедления покрепче сграбастать Эльвиру Юрьевну в охапку. И не обращая внимания на ненормативную терминологию прокурорской служащей, оперативно переместить её на уже хорошо знакомое спальное место…
— Всё равно, Корнеев, ты мерзавец и сволочь! Ненавижу тебя! — моя супоросная любовь тяжело дышала после нашего с ней бурного и примиряющего соития. Так и не приняв во внимание моего искреннего и действенного раскаяния. И всё еще лёжа ко мне спиной, она продолжала немилосердно злословить в мой адрес.
— Скотина ты! — с чувством выплюнула она очередные неласковые слова в ни в чем неповинную стену. При этом без малейшего стеснения упираясь своей гладкой, как мрамор Мавзолея, задницей в самое благодарное место моего организма.
В последнее время, именно в этой позиции мы чаще всего и взаимодействовали с союзной Генпрокуратурой. В этой самой румынской кровати. Дабы чрезмерно увлёкшись в процессе любовных игрищ, не нанести какого-либо урона своему зреющему потомству. Чтобы не причинить ему вреда по неосторожности, как говорят в таких случаях квалифицированные юристы.
— А это всё потому, что боком ты лежала! И я никак не мог тебе попасть… — в ответ на необоснованные претензии, лениво выдал я свои оправдания в голую спину Эльвиры Юрьевны. Словами из почему-то вспомнившейся мне песенки. Была такая в моей предыдущей и не всегда высокоморальной юности. Правда, не совсем приличная она была, насколько мне помнится, эта песня…
— Вот-вот, я и говорю, скотина ты и мерзавец! — упорно не желала сдавать позиций моя любимая женщина, — А ты знаешь, Серёжа, я, пожалуй, завтра обязательно у Севостьянова поинтересуюсь, где это я у него расписывалась!И как ты там говоришь, это ваше оперативное мероприятие называется? Которое для улучшения? — уточняющим вопросом мстительно пообещала мне Эльвира через своё округлое плечо.
И я, не видя её лица, почему-то точно знал, что в эту секунду она злорадно улыбается рисунку обоев. Надо сказать, никакой уверенности, что она сейчас шутит, у меня не было. Наверное, именно поэтому моё беззаботно-игривое настроение немного померкло и мой разум запоздало выразил мне свою глубокую озабоченность. Как бы оно там ни было, но шутить
Деваться было некуда и я, с чувством глубочайшего раскаяния, еще теснее прижался к сердитой Эльвире Юрьевне. А моя правая рука, преисполненная любовью и нежностью, сама собой легла на грудь потерпевшей от моего казарменного юмора. В свою очередь, тазобедренный отдел моего позвоночника, не отставая в проявлении добрых чувств, полегоньку тоже начал выпрашивать пощады. Но уже со стороны упруго-округлого тыла надзирающего за МВД ведомства.
Примерно через час или чуть больше, бессильно отлипнув от своей ненаглядной, но всё еще не до конца простившей меня барышни, я начал безвольное погружение в дремоту. В заслуженный трудовым потом сон я проваливался без чувства вины. Но зато с чувством глубочайшего удовлетворения. И судя по тому, с какой расслабленно-умиротворённой улыбкой лежала рядом Эльвира Юрьевна, вину перед ней я всё же загладил в полном объёме. И смею надеяться, что по всем пунктам.
Утренний подъём у меня состоялся рано. Отлично отоспавшись, встал я бодрым и почти счастливым. Не проснувшись за ночь ни разу, теперь я чувствовал себя переполненным не только чистой совестью и юношеским оптимизмом. В ушах нестерпимо шумело и плескалось. Поэтому тратить драгоценные секунды на поиск трусов я не счел возможным и, мелко семеня босыми ногами, метнулся в сторону санитарно-гигиенического помещения. Которое в квартире Клюйко было до обидного совмещенным.
Вечернее везение к моей величайшей радости еще не закончилось. И дверь была не заперта, и вожделенный унитаз оказался свободным. А Эльвира стояла в ванной под душем и из-за шторки что-то тихо напевала. На моей памяти это было впервые. Раньше от неё я не слышал даже стихов из школьной программы. Из данного обстоятельства я сделал вывод, что и она сегодня пребывает в не самом худшем настроении.
Моё пришествие её не смутило. Наоборот, петь она стала еще громче. Скорее всего, из присущей ей вредности или, быть может, наперекор моей звонкой струе. Излив свою нужду до последней капли, я почувствовал, что теперь я счастлив вдвойне. И, отодвинув шторку, полез к своей подруге, чтобы поделиться с ней своим восторгом. Который в присутствии голой и мокрой Эльвиры Юрьевны своей приподнятости уже не скрывал.
Быстро подавив неискреннее, как мне хотелось бы думать, неудовольствие прокурорской служащей, я с лейтенантским энтузиазмом пожелал ей доброго утра. Самодовольно радуясь в процессе пожеланий тому, что проявил вчера мудрость и остался в этом доме с ночевкой.
— Имей совесть, Сергей! — через какое-то время опираясь на моё плечо и осторожно выбираясь из ванны, выразила своё неодобрение Клюйко, — Срок уже не маленький и из-за твоей разнузданной похоти у меня могут случиться осложнения! — она искоса бросила на меня испытующий взгляд. Который натолкнул на мысль, что обычного бабского кокетства в её претензии присутствует гораздо больше, нежели реальных опасений за плод нашей любви и за собственное здоровье.
— Пустое, душа моя! Я же осторожно! — заботливо обтирая мокрую прокуроршу полотенцем, заверил я её, — Тебе это только на пользу, ты мне поверь! Уж я-то знаю…