Совок-8
Шрифт:
— Нет, Василий Петрович, я по поводу следователя Корнеева! — продолжая буравить меня торжествующим взглядом, мой прямой начальник победно ощерился, — Он отсутствовал на службе весь день и в качестве оправдания утверждает, что ездил на встречу с начальником областного УВД. Более того, он уверяет, что вы в курсе! — словно вбивая последний гвоздь в крышку моего гроба, выдал завершающую фразу майор.
Достаточно продолжительное время Алексей Константинович внимал поступающей из телефона информации. С каждой секундой мстительная патетика в его глазах угасала и превращалась в унылую растерянность.
—
Какое-то время он, закусив губу, что-то пристально высматривал на своём столе. Потом, старательно избегая смотреть в мою сторону, окинул взглядом замерший личный состав. Народ безмолвствовал, но по-прежнему жаждал зрелищ. И, может быть, даже крови. Что вполне можно было понять, если учесть наличие всего двух программ в телевизоре текущей эпохи.
— Все свободны! — ровным голосом отдал команду своим подчинённым майор Данилин. — А Корнеев завтра дежурит сутки вместо Дубовицкого. Не всё генералам визиты наносить, когда-то и работать надо! Свободны все, я сказал! — снова пустил петуха наш нервный начальник, очевидно, истратив весь стратегический запас релевантности.
Спорить с начальником относительно завтрашнего дежурства за Дубовицкого я счел занятием бессмысленным. Дежурить сверх своей месячной нормы мне, разумеется, не хотелось. Но, возражать Данилину в данную конкретную минуту его неадекватности, мне хотелось еще меньше. Либо швырнёт что-то тяжелое мне в голову, либо окончательно расстроится и принародно заплачет. И еще неизвестно, что из этого для меня будет хуже.
— Есть, товарищ майор, заступить завтра на сутки вместо Дубовицкого! — максимально уважительно согласился я с начальственным произволом. Чем вызвал еще более пристальный и полный подозрительности взгляд повелевающего сатрапа.
От любопытства Зуевой я отбился, не размениваясь на такие досадные мелочи, как субординация и вежливость. На настырные вопросы касательно моего общения с генералом, я отвечал кратко, но строго придерживаясь нормативной лексики. На каждый бестактный вопрос я реагировал, посылая Лиду не куда-то в даль неприличную, а к Дергачеву. Оправдывая свое упорное молчание чрезвычайной секретностью.
Воспользовавшись тем, что начальницу отвлекла зачем-то зашедшая к ней Алдарова, я быстро забежал в свой кабинет и, забрав портфель с фуражкой, срочным порядком покинул здание РОВД.
Время позволяло и поэтому перед отбытием в аэропорт, я решил заскочить домой. Просто хотелось напитать организм лизиной стряпнёй, ну и заодно переодеться. Не сказать, чтобы я стеснялся милицейского мундира, совсем нет. В эти времена граждане относились к милиции с искренним уважением. Пусть и опасливым, но всё же с самым настоящим уважением. Однако форма порой накладывала и некоторые обременения. Например, на девушку красивую легкомысленно заглядеться, будучи в милицейском обмундировании, я себе не мог позволить. Разве что только иногда…
— Хочешь, вместе встречать поедем? — черпая из тарелки вкусный супчик, спросил я мнимую племянницу из придуманного, хоть и существующего Урюпинска.
— Не хочу! — испуганно замотала щекастой
— Нет, голубушка, в своей квартире я сам поживу! — голосом, не допускающим возражений, пресёк я очередное бабье посягательство на свою бедовую жилплощадь, — А ты продолжишь жить здесь, в этой квартире! Я уверен, что Пана Борисовна не будет сильно возражать против твоего присутствия. Так что, сиди дома и жди!
Если честно, то к Лизавете я привык и был не против дальнейшего с ней сожительства. Но после всех пережитых событий мне никак не хотелось прослыть еще и педофилом. Даже при том, что времена нынче в этом плане не шибко тенденциозные. Педофилов сейчас, наверняка не меньше, чем в третьем тысячелетии, но во главу угла эту дурно пахнущую тему здесь не возносят. Потому как ни педофилов, ни маньяков, ни организованной преступности при советской власти быть не может. Ибо не для того революцию делали и кровь мешками проливали.
А еще мне хотелось, чтобы при Пане находилась живая душа, о которой она могла бы заботиться. Чтобы был у тётки смысл жизни. И повод эту самую жизнь растянуть на подольше.
Переодевшись в непатриотичные джинсы и такую же рубаху из американского хлопко-коттона, я обулся, ободряюще погладил по голове Лизу, и вышел из квартиры.
Московский рейс прилетел без задержки. Минут через пятнадцать на транспортёрной ленте появились чемоданы, а чуть позже и их владельцы вошли в зал, доставленные первым автобусом.
Пану, не смотря на ее антисоветский еврейский загар, я узнал сразу. По маленькому росту и по большому носу. Надо сказать, что тлетворное влияние израилеванного семитизма наложило свою печать на ортодоксальную марксистку. Левенштейн превзошла самые смелые мои ожидания. На преподавателе научного коммунизма и истории КПСС были такие же джинсы, как и на мне. Вот и верь после этого велеречивым мантрам идейных последователей Ильича!
Чем руководствовалась подслеповатая Пана Борисовна, нацепив непроглядные солнечные очки, можно было только догадываться. Одно из двух. Либо она не хотела быть узнанной соотечественниками, либо ей самой, после проживания в жестоком мире чистогана, трудно было созерцать развитой, но всё же убогий провинциальный совок. В любом случае, солнцезащитный девайс мадам Левенштейн позволил мне приблизиться к ней неопознанным. Кроме брендовых очков и джинсы, моя подельница по контрабанде выделялась из толпы пассажиров еще и загаром. Происхождения, явно не крымского или средней полосы нашей родины. Такой пляжный грим обычно привозят из Турции, Египта или из земли обетованной.
— Хиппуете, Пана Борисовна? — осведомился я, заступив тётке дорогу к транспортёрной ленте с багажом, — Или совесть нечиста? От кого глаза прячем?
Услышав мой голос, Левенштейн вздрогнула и остановилась. Сдёрнув с носа итальянскую роскошь, она поначалу молча заключила меня в свои небогатырские объятия. Но уже через минуту сработали женско-еврейские рефлексы.
— Здравствуй, Серёжа! — хлюпнула Пана носом, — Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась! Как ты тут один жил? Как Лидочка? А Таня с Эльвирой? Как они?