Совок-8
Шрифт:
— Ты, хотя бы мне не п#зди, Корнеев, знаю я всё! — с усталым безразличием возразил мне мой прямой начальник, — Мне Захарченко еще тогда, в твои дежурные сутки всё рассказал, когда уговорил меня дело Толкуновых тебе отписать!
Эвон, как! Что ж, чтобы не нарываться и не злить праведно возмущенное руководство, я поначалу умолк. А потом всё же не стерпел и упомянул попутные плюсы.
— Зато дело по хулиганке у нас прокуратура заберёт! Одной обузой будет меньше на отделении!
Ничего не ответила старику Золотая следственная рыбка. Данилин лишь посмотрел на меня,
Всё это было вчера. А сегодня я сижу вместе со всеми офицерами Октябрьского РОВД в Ленинской комнате и, плесневея от учения Маркса в дунькиной интерпретации, борюсь с дремотой. Чтобы лишний раз не злить Капитониху, я сел в глубине зала, подальше от президиумного стола. Сидя за которым и постоянно сверяясь с конспектом, та несла в милицейские массы учение бородатого русофоба. По совести сказать, Карла я и раньше недолюбливал. Но когда ознакомился с его оценочными суждениями относительно славянской нации, то растерял симпатии к революционному классику окончательно. Ну никак не мог я с ним согласиться, что все без исключения русские, это тупые и никчемные животные!
Видимо, я всё же не совладал с природным инстинктом сохранения своей психики и в какой-то момент, утратив бдительность, задремал. Очнулся я от весьма чувствительных тычков соседского локтя в левый бок.
— Встань! Евдокия поговорить с тобой хочет! — стараясь не выдать себя и наклонив голову в пол за впереди сидящим, шипел мне Олег Дубровин.
Оглядевшись по секторам, я убедился, что коллега не шутит. Дунька, неведомо когда оторвав своё гузно от стула, грозно нависала на кумачовым столом с неизменным гранёным графином. И со всей своей коммунистической прямотой и принципиальностью смотрела в мою сторону. И взгляд её не предвещал мне ничего хорошего.
— Что, Корнеев, не интересно тебе слушать «Манифест коммунистической партии» великого философа современности Карла Маркса? — ядовито и в полный голос на всю ленкомнату возопила Дунька-комиссарша. — Оно и понятно товарищи! — уже к двум или почти двум сотням таких же разбуженных, как и я, принялась ехидно взывать замполитиха. — Всем нам, товарищи, Маркс интересен и нужен, а вот лейтенанту Корнееву он не нужен и не интересен! А можно ли, товарищи, считать такого человека, как Корнеев, настоящим советским человеком? И можно ли его считать комсомольцем, товарищи?! — уже в звенящей и совсем не сонной тишине прозвучал обличающий мою антисоветскую сущность вопрос Капитоновой.
— Это уже слишком, Евдокия Леонтьевна! — откуда-то справа и спереди раздался отчаянно-звонкий голос Лидии Андреевны Зуевой. — При чем тут комсомол? И с тем, что лейтенант Корнеев не советский человек, вы тоже погорячились!
Народ потихоньку начал роптать. Не то, чтобы за меня, а вообще. Потому что информ-повод и поспать уже не дадут. При этом основная масса присутствующих начали оборачиваться в мою сторону. Структурированное подразделение служивых людей быстро превращалось в неорганизованную массу активных созерцателей.
— Спокойно,
Народ чуток попритих и на меня смотрел уже с по-настоящему искренним интересом.
— Не так давно, товарищи, Корнеев задерживая оступившегося перед законом гражданина, просто взял и застрелил его! — громкий голос Дуньки был переполнен скорбью и трагизмом.
— Он не предпринял никаких мер, чтобы задержать этого правонарушителя живым! У которого, я думаю, остались мать, жена и дети! Он его просто убил, товарищи! Приёмы самбо, которые он обязан уметь применять в таких случаях, ему оказались не нужны! Корнеев посчитал, что он судья и прокурор в одном лице. И, как палач убил этого человека!
Милицейский народ, пополам глядя на меня и на Капитонову, тупо молчал. Мужики смотрели правильно. На Дуньку, как на дремучую дуру, а на меня с сочувственным пониманием. А вот многие из женщин смотрели с настороженным сомнением. Видимо, жалея милейшего парня Толика Воронецкого. А во мне, после дунькиной подсказки, усмотрев излишне агрессивную особь мужеского пола. Способную на любое изуверство. Большая часть милицейских женщин не понаслышке знала, что такое развод с недостойными их мерзавцами. И потому дунькины зёрна скорби и негодования упали на благодарную, старательно унавоженную мужиками, почву.
— Это еще не всё, товарищи! — и. о. замполита умела нагнать трагичной обреченности, — Вчера Корнеев снова стрелял в человека! — Капитонова ткнула в меня указующим перстом, и пришедшие за политической грамотностью менты опять повернулись ко мне, — К счастью, на этот раз он только ранил гражданина! — по ленкомнате прокатился ропот, но линчевать меня по-прежнему еще не хотели.
Мне надоело стоять немым истуканом. Кроме того, я почувствовал, что Дуся все весомые аргументы уже выбросила из своего рукава на стол. Пора было держать ответ перед ней и ждущим зрелищ коллективом.
— Друзья мои! — вспомнив свои начальственные годы, начал я речугу перед сослуживцами, — С глубочайшим прискорбием вынужден признать, что Евдокия Леонтьевна в своих претензиях права! Но права не во всём. Я действительно не так давно застрелил особо опасного преступника. Тут всё верно и вы об этом знаете! Она только забыла упомянуть, что тот преступник пришел ко мне домой ночью. Пришел с оружием, чтобы меня убить. Как раньше он убивал других советских граждан. Защищаясь, я его застрелил. Но вы все знаете, друзья мои, как в таких случаях ведет себя прокуратура с нашим братом. Так вот, прокуратура признала мои действия правомерными! И московская комиссия, если помните, тоже оставила меня без своих претензий! — сослуживцы вразнобой кивали головами и переговаривались между собой.