Совсем не герой
Шрифт:
Но, тем не менее, моей матери здесь не было. Это было самое очевидное решение, так почему же оно не пришло мне в голову?
– Наверное, я просто запаниковал.
– Ты говорил, что раньше заикание было сильнее. Что произошло? Ты проходил какую-нибудь терапию?
Я с трудом протолкнул комок в горле и сделал большой глоток содовой, пытаясь решить, сколько можно рассказать. Он ждал, терпеливый, как камень. Я выбрал легкий выход и сказал:
– Немного, да.
– И поэтому ты нервничаешь в присутствии людей?
– Это усугубляет, но настоящая причина в моей руке.
– Однако, не похоже,
– Ты другой.
– Почему?
Это был простой вопрос, но ответ на него был сложным. Потому что он был терпеливым. Потому что он был прямым, но не бесчувственным. Потому что он никогда не смеялся надо мной, и с ним я чувствовал себя в безопасности. В итоге я сказал:
– Потому что тебя это не пугает.
– А других это пугает?
– Ты сказал, что у твоей сестры такой же дефект.
– Не называй это дефектом. Это врожденная ампутация.
– Отлично. Я хочу сказать, что ты, наверное, видел, как ведут себя люди. Дети всегда спрашивают об этом.
– И это тебя беспокоит?
– Меня раздражают не сами дети. Они не знают ничего, и для них естественно задавать вопросы. Именно их родители заставляют их молчать и спешат уйти, как будто могут притвориться, что меня не существует. Дети могут быть самыми разговорчивыми, но взрослые - хуже всех.
– Как так?
– Они либо так суетятся, пытаясь помочь с каждой мелочью, что я в итоге чувствую себя инвалидом, либо изо всех сил стараются вообще не обращать на это внимания, как будто не замечают, что у меня нет руки.
Он озадаченно склонил голову набок.
– Как ты хочешь, чтобы они действовали?
– Я не знаю. Нормально, наверное. Я хочу, чтобы они вели себя так, будто я не урод.
Он задумчиво перекладывал морковные палочки в своей корзинке.
– Знаешь, большинство людей пытаются относиться к тебе так, как, по их мнению, ты хотел бы, чтобы относились к тебе.
– Они думают, я хочу, чтобы со мной обращались как с изгоем?
Он посмотрел на меня пронзительным взглядом.
– Оуэн, это не старшая школа. Большинство людей по-настоящему хорошие. Они не хотят быть жестокими.
Я опустил голову, чувствуя себя непослушным ребенком. Намекая на старшую школу, он, как говорится, попал в самую точку. Вся моя неуверенность ушла корнями в подростковые годы, но большинство взрослых вели себя не так, как подростки. И все же я знал, как ведут себя взрослые. Я знал, как они вымученно улыбаются и отворачиваются.
Он продолжил, не замечая моего смятения.
– Когда люди знакомятся с тобой, они не знают, как себя вести. Это правда. Посмотри на все эти дебаты между инвалидами и нетрудоспособными. Или, что еще лучше, посмотри, как я справился с твоим заиканием в ресторане. Это одно и то же. Если кто-то предлагает свою помощь, он беспокоится, что относится к тебе как к инвалиду. Если он не предлагает свою помощь, то он беспокоится, что ведет себя бесчувственно. Если они видят, что ты с чем-то борешься, они не знают, нужна ли тебе помощь или ты хочешь справиться сам. Они не знают, следует ли им признать, что у тебя отсутствует рука, или нет. Они беспокоятся, что ведут себя неполиткорректно, и, видит Бог, в наше время из-за этого тебя могут распять. Но, что еще важнее, они беспокоятся, что могут тебя обидеть. И поэтому
Я сидел молча, взвешивая его слова, пытаясь взглянуть на это с чьей-то другой точки зрения.
– Я бы хотел познакомить тебя с моей сестрой. Она относится к этим вещам иначе, чем ты.
– Ты имеешь в виду, лучше.
Он пожал плечами.
– Нет, не обязательно. Она может быть немного чересчур. Но она могла бы помочь тебе взглянуть на вещи со стороны.
– Он снова пожал плечами, улыбаясь.
– Послушай, ты в порядке. Я просто поддерживал беседу, а не пытался заставить тебя пересмотреть свои взгляды на жизнь, понимаешь? Тебе не нужно с ней встречаться. Тебе не нужно ничего менять. Я всего лишь пытаюсь помочь.
– Он подмигнул мне.
– Но только если ты сам этого захочешь.
Глава 4
ДВА дня спустя я познакомился с Джун. Она была ниже нас с Ником на несколько дюймов, с растрепанными темно-каштановыми волосами, которые обрамляли ее голову безумными жесткими локонами. Единственное, что выдавало в ней сестру Ника, это ее глаза. Они были такими же, как у Ника.
– Привет, старший брат, - сказала она. А затем повернулась ко мне.
– Ты, должно быть, Оуэн.
– Она помахала мне своей укороченной правой рукой.
– Посмотри на нас! Разве мы не пара?
Она была похожа на вихрь в нашей маленькой квартире, гладила собак, болтала со скоростью сто миль в минуту, изображая раздражающую младшую сестренку перед Суровым Старшим братом Ником. Я сразу обратил внимание на то, как она использовала свою ампутированную руку. Она жестикулировала ею. Она использовала ее, чтобы шлепнуть Ника по руке, поправить повязку на голове, чтобы волосы не мешали, поддержать пиво, которое Ник протянул ей. Моя мама всегда советовала мне не использовать ее, потому что это привлекало к ней внимание.
«Ради бога, Оуэн, - говорила она, - используй свою здоровую руку! Ты хочешь, чтобы все на тебя пялились?»
Когда я надевал рубашки с длинными рукавами, она засовывала мне манжету в карман, как будто люди могли не заметить, что с моей рукой что-то не так. Как будто они могли подумать, что я стою, засунув руку в карман. Но каждый раз, когда она это делала, я, в конце концов, пытался пошевелить рукой и высвободить рукав, и тогда она съеживалась от того, как он болтался у меня на боку.
Я наблюдал, как Джун опирается на свою руку, как это сделал бы любой другой, и почувствовал укол грусти. Но больше всего я злился. Я всегда знал, что моя мать стеснялась моей руки, но мне почему-то никогда не приходило в голову винить ее за это. Я всегда разделял ее точку зрения, что я поступил с ней несправедливо или, по крайней мере, что вселенная и биология поступили с ней несправедливо. Но я никогда не винил ее. Даже когда я понял, что большая часть моего заикания, похоже, зависит от нее и ее реакции, я никогда не чувствовал, что она была неправа.